— Как быстро… — задумчиво произнёс генерал и замолчал, не договорив фразу.
— Простите, что? — не понял Дитмар Кёршнер.
— Как быстро распространяются слухи, — пояснил ему Волков. — Впрочем, эти слухи нам на руку, — и он тут вспомнил: — А вы, друг мой, надобные слухи успели распространить?
— Это какие? Это вы про что? — снова не понимал хозяин дома.
— Я просил вас рассказать вашим служащим, что я жду подхода своего отряда с пушками — помните, вчера?
— Ах, это… Утром стал всем рассказывать, так все слушали, едва дышали. Об этом всем я им сказал и все всполошились, — вспоминает торговец кожами.
— Всполошились? — усмехается генерал. — Отчего же?
— Мой управляющий, ну, вы помните Хольмера, так он имеет дом у собора Непорочной девы, хороший дом; так вот, как оказалось, через дом от него стоит дом Займлеров, ну, тех самых, что из Маленов; так все стали говорить — если вы придёте Займлеров бить из пушек, будет ли урон его дому. И решили, что урон будет, и хорошо, что если только от ядер, а то ведь если вы решите запалить дом Займлеров, то и вся улица по такой жаре может заполыхать.
Прекрасно. Именно такие разговоры и были ему нужны, именно на них барон и рассчитывал, когда затевал ночную вылазку.
«Пусть городские слухи перерастают в опасения, а опасения в страхи… А там уже и до паники недалеко… Вот пусть всё так растёт, пусть ширится. Будем надеяться, что о том уже сегодня начнёт судачить весь город. Подлецы Малены, решив напасть на графа, думали, что я либо сгину в Винцлау, либо вернусь, когда у них всё уже удалось. И тут меня встретит новый граф, а этот новый граф уже съездит в Вильбург и по-родственному переговорит с герцогом, а уж герцог меня осадит. И даже если зарежу пару Маленов в отместку, герб и земли доменные будут уже в их руках, и зачинщики получат то, из-за чего начинали своё дело. И тут всё у них вкось пошло: титул у «племянника» остался, теперь до юного графа добраться будет трудно. Я же живым вернулся с войны, и не просто вернулся, а с успехом, славою и благосклонностью принцессы в придачу. Теперь герцог от меня просто так не отмахнётся. Ещё я приехал в город в ярости и с людьми, и в первый же день по приезду не постеснялся на их дом напасть. Напасть не таясь, с пальбой и шумом и с обещаниями зажарить их в этом доме. И так как попасть в дом в эту ночь у меня не вышло, теперь ещё и жду большой отряд с пушками. И что самое для Маленов неприятное, что горожане не стали ночным делом возмущаться, а напротив, стали искать моего расположения. Не встали они за Маленов, так как считают, что я воздаю им по справедливости».
Глава 36
Он ещё некоторое время слушает Кёршнера, пока тот рассказывает о происходящих в горожанах переменах, и вдруг спрашивает:
— Друг мой, а какие у вас отношения с господином Виллегундом? Вы же знаете его?
— Знаю, знаю, — отвечает хозяин дома. — Приличный человек. Я имею с ним дела. Хоть и бывший бургомистр, а теперь избранный голова купеческой гильдии, я чванства или спеси за ним не замечал.
— Да, он человек порядочный и толковый, — соглашается с родственником генерал. И так как собеседник этим разговором заинтересовался, Волков и поясняет ему: — Думаю, что пора нам заиметь своего сенатора, и вот решил посоветоваться с вами, как ваше мнение насчёт этого человека? Выборы нам не нужны, так как в совете Малена…
— Да-да, — вспомнил хозяин дома. — Один из сенаторов в совете должен быть назначен от графа Малена.
— Именно, — продолжает генерал. — Вот я и решил узнать у вас, будет ли Виллегунд вам по сердцу?
Вообще-то он и без Кёршнера всё уже решил, но решил потешить торговца кожами, придать значимости его мнению, чтобы тот почувствовал себя человеком, который имеет вес, имеет право что-то решать. И, хорошо зная людей, конечно же, барон угадал, как его вопрос сыграет на настроении Кёршнера. Тот сразу распрямил свои могучие плечи, вздохнул серьёзно и вымолвил со значением:
— Что же тут сказать, бургомистром Виллегунд был хорошим, думаю, что и в городском совете сможет себя проявить. Политик он опытный. Он всех знает, его все знают… Вес этот человек безусловно в городе имеет. Вот только надобно быть уверенными, что Виллегунд соблюдает наши интересы, — здраво рассуждал Кёршнер.
— Ну, об этом не беспокойтесь, друг мой, — заверил родственника барон, — нам выборов ждать будет не нужно, чтобы его отстранить, да и к тому же он торгует зерном, он у меня в Амбарах два склада имеет, так что…
— А согласится ли он? — немного сомневается торговец кожами. — Он сейчас избранный глава купеческой гильдии, — и тут же сам замечает: — Хотя много он от гильдии не получает, там за ним много глаз следит.
— Думаю, что быть сенатором куда выгоднее, чем главой купеческой гильдии, — замечает Волков.
— Ну раз так, — Кёршнер был, конечно, доволен, что в таком важном вопросе барон интересуется его мнением. — Тогда давайте так и поступим.
— В таком случае нам было бы неплохо пригласить на обед первого секретаря магистрата Цойлинга. Он нам пояснит, как будет проще поменять советника, что поставили Малены, на нашего Виллегунда, — говорит Волков.
— Так и приглашу, — соглашается Кёршнер, — скажите когда?
— Так на завтра и приглашайте, — советует Волков. — Тянуть не будем, нам время дорого.
— Уж я давно подметил, что времени терять вы не любите, — говорит хозяин дома.
— Это верно, времени я терять не люблю, — соглашается с купцом генерал. — Не много его нам отведено.
Ёж на этот раз пришёл уже довольно поздно, темно уже было, и Кёршнеры давно ушли спать; как выражался хозяин дома: «Солнышко село, вот и нам свечи палить ни к чему».
Рудеман ушёл ещё раньше, а Волков, теперь в одиночестве, сидел с одной из книг из библиотеки хозяина. Спать он не мог по простой причине. Генерал, надо признаться, волновался. Он понимал, что в городе что-то происходит, но не знал, что именно. Уже думал поднять людей да проехаться по ночным улицам ещё раз, но… Больно то было предсказуемо. Побаивался опытный человек где-нибудь на узкой улочке попасть в засаду. И посему, когда лакей доложил ему о приходе Ежа, а ныне Герхарда Альмстада, он, конечно, обрадовался. Велел лакею привести его к себе в гостиную.
От того несло пивом. И чесноком. Вид у него ну никак не гармонировал с видом роскошной залы. Кто бы увидел его, сразу решил бы, по одной недельной щетине и простой одежде, что человек это самого простого труда и, скорее всего, подёнщик. Лопоухий, лысоватый, с дурацкой, похожей на мокрую тряпку шапкой в руках, в стоптанных башмаках и с подбитым глазом. Нет, ну настоящий подёнщик, тут двух мнений быть не может. Пьянь тарифная, голь перекатная. Но, несмотря на запах пива, говорил Герхард вполне трезво.
— О вас в городе только и разговор. Куда ни приди, хоть на рынок, хоть в кабак, только и слышно: Эшбахт, Эшбахт…
— И что говорят?
— Гадают люди. Кончится всё на вчерашней стрельбе или нет. Но все думают, что не кончится. Стали говорить, что к городу идёт ваш отряд, — Волков кивает: да, хорошо, это то, что нам нужно; а Ёж рассказывает дальше: — Всех интересует, смогут ли Малены не пустить его в город.
— И что же думают люди? — спрашивает генерал.
— Думают, что не смогут, говорят, вы уже тут, если ворота городские и запрут, так вы их сами откроете, говорят, что больно у вас в городе друзей много, говорят, многие фамилии за вас, а ещё говорят, что Малены всем надоели, больно злые. Сколько лет уже в городе бесчинствуют…
— Так и говорят: бесчинствуют?
— Да, так и сказал один мужичок торговый на рынке. Всем не понравилось, что они покусились на маленького графа, говорят, то большое зло.
«Мнение горожан… Заслуга епископа. Не зря я всё-таки столько серебра отдал, чтобы отца Бартоломея на маленскую кафедру поставить».
И тут генерал замечает перемену в своём человеке — он как будто сомневается, не хочет говорить о чём-то, но генерал таких недосказанностей не любит.
— Ну, чего мнёшься, говори. Что там у тебя ещё?
— Так то про графиню… — всё ещё сомневается Ёж. — Болтают сволочи всякое непотребное…
Ну, уж теперь генерал просто не мог не продолжить этот разговор.
— И что болтают?
— Уж извините, господин… но… говорят, что она не графиня… — начинает Альмстад.
И тут всё хорошее настроение, что было пришло к нему, сразу развеялось, словно и не было.
— Говорят, что не графиня? — переспросил генерал.
— Да, говорили, что она вам не сестра, — он опять мнётся, опять извиняется, — вы уж не злитесь, но врали, что она какая-то девка блудная, вы её подобрали где-то, а ещё говорили, что вы её старому графу специально подсунули, а она его приворожила, околдовала, чтобы богатства его прибрать. А я вот думаю, чего ей там колдовать, графине-то, она и без колдовства любому голову вскружит. Вот так, значит, про неё сказывали. И ещё говорил тот человек, что в Вильбурге уже про то знают и что будут дело расследовать.
«А вот тебе и два монаха, о которых епископ сказывал; привезли, значит, из Вильбурга новости».
Волков закидывает голову, некоторое время глядит на потолок. А потом вдруг опускает глаза на своего человека.
— Слушай, Ёж… А чего же ты столько лет имя своё настоящее скрывал? Даже дружку своему — и то тайны не раскрывал?
От такой перемены в разговоре Альмстад даже опешил и с ответом тянул, и тогда генерал сам предположил, поинтересовался, эдак чуть улыбаясь:
— Зарезал, поди, кого?
— Да, не-е… Не зарезал, — наконец отвечает Ёж. — Дубьём подлеца оприходовал.
— По пьяному делу или по делу стоящему?
— Да из-за жены… Да и то не до смерти, — нехотя признается Альмстад, махнув рукой. — Ходил к ней один… Я его раз поймал, так он убежал… Я и жене тогда всё объяснил, поклялась, что более не будет, но всё мне казалось, что это у них не кончилось… Тогда я стал сторожить их и подстерёг его как-то, и уже тогда… Покалечил, в общем. Мослы переломал ему… башку раскурочил… мослы потом срослись плохо. Кривобокий он стал, ногу приволакивать стал… А он племянник одного богатея был, у того все судейские в дружках, а сам он был писарем при городских складах, при деньгах всегда… — Ёж опять машет рукой, и в жесте его читается большая досада, — что же тут мне было делать… В общем, пришлось мне бежать… По городам помыкался, пока с господином коннетаблем не познакомился… А потом… недавно вот, на Крещение, письмецо в Гровен сестре написал, уж столько лет ни слуху ни духу о родне не было, у неё муж помер ещё до моего побега, а она пишет в ответ, что живёт сама скудно, а этот увечный, сволочь, с моей женой проживает, уже два года как вместе живут и к моим двум детям ещё и своего нажили… Ну, я сестре-то все деньги, что накопил в Эшбахте, и послал… Они мне к чему? А у неё дети… А своих детей я, поди, и не узнаю нынче… — видно, что ситуация эта всё ещё была горька для Ежа. И дальше он ничего говорить не хочет.