— Ну что же, — говорит генерал, думая, что теперь уже можно нанести визит этому прапорщику, — хорошо, что недалеко сбежал, значит, сыщем. Ты молодец, Герхард Альмстад из Гровена. А что говорят в городе про то, что Малены увозят добро?
— Говорят, испугались они, что вы приведете сюда своих людей. Людишки говорят, что отряд ваш уже близко… Один купчишка на рынке орал, что пушки уже в Лейденице, божился, что сам их видел, говорил, что завтра уже перевезут их на этот берег в Амбары, а ещё через два дня будут эти пушки в Малене, и что стража тот отряд с пушками в город сразу запустит. Говорят, что всем в городе Малены осточертели…
— Так и говорят? — уточняет генерал.
— Ага, так один мясник и кричал: осточертели. А одна баба молодая так и сказала: говорит, и поделом детоубийцам. Народишко простой весь за вас.
Всё, всё шло, слава Богу, именно так, как ему и было нужно. Горожане явно были за него, и от этой поддержки простых, казалось бы, никчёмных людишек городским нобилям, богатым семьям было не отмахнуться, в больших городских коммунах и многолюдных гильдиях всяких разносчиков и уборщиков улиц была большая сила. Но тут всё хорошее настроение Ёж перечеркнул всего одной фразой:
— А ещё тот пёс, о котором я вам вчера говорил, сегодня снова облаивал вашу сестру, опять стоял у места для объявлений и врал, сволочь, что она вам не сестра никакая, а девка какая-то…
— И что же, — спрашивает генерал, сразу мрачнея, — слушал его кто?
— В том-то и беда, что слушали, — убеждённо говорит ему Герхард из Гровена. — И немало людей этого пса послушать пришло.
Волков смотрит на своего шпиона взглядом тяжёлым, но Ёж под этим взглядом не теряется и глаз не отводит, а, наоборот, говорит ещё:
— Паскуднику пасть закрыть надо, больно поганый у него язык. Ни меры, ни приличий не понимает, дурак.
— Да, надо, — не сразу соглашается барон.
И тогда Ёж сразу спрашивает:
— А люди хорошие для такого дела есть у вас?
«Хорошие люди?».
«Хороших людей» в имении у Волкова проживает под тысячу человек. Люди его и вправду хороши, могут прямо на рыночной площади негодяя зарезать или прямо при всех взять и выстрелить ему в морду из пистолета посреди бела дня; но вот сделать это тихо, впотьмах, так, чтобы ни свидетелей, ни следов не оставить…
Волков молчит, думает, а Ёж смотрит на господина, ждёт и понимает это молчание по-своему. И спрашивает у него потом:
— Хотите, чтобы я этим горлопаном занялся?
Но генерал качает головой, он просто не уверен в этом человеке, боится, что его шпиона могут и схватить, и поэтому говорит:
— Завтра поеду в Эшбахт. Пришлю сюда Ламме, покажешь ему болтуна; пока же выясни, где он живёт, а Сыч приедет, пусть о нём позаботится, — и добавляет: — И найди тихое место, чтобы Сыч мог без помех с этим мерзавцем потолковать. Может, где дом есть плохой, без соседей, чтобы…
— Угу, — Ёж кивает; он всё понимает, но, кажется, рад, что не ему одному это дело с горлопаном придётся решать. — Есть у меня один домишко с гнилою крышей, узнаю, кто хозяин, — может, сниму, а может, и без хозяина обживу.
Волков соглашается: да, хорошо. А шпион заканчивает разговор:
— Скажите коннетаблю, что я остановился в трактире «У кумушки Мари». Там и буду его вечерами дожидаться.
На том они и расходятся. Вечер уже давно перетёк в ночь, окна в спальне у Кёршнеров по последнему модному слову домостроения можно раскрыть, и то, конечно, поможет от духоты, но в раскрытые окна летит всякая дрянь: комары, да мошки, да всякие шуршащие мотыли и прочие гады. Вот и гадай, как будет лучше засыпать: в духоте или с комарами. А ещё столько всяких мыслей в генеральской голове, да мыслей ещё и нехороших… В общем, засыпает он уже за полночь.
Глава 40
Едва прокричали петухи, ещё даже булочники не стали перекликаться с молочницами, как он уже поднялся и стал умываться. А Гюнтер, поливая ему, и сообщил:
— Госпожа Клара рекомендовала вам посмотреть одного молодого человека, он сын старшего лакея, одного из старших, что служит у них. Госпожа Клара сказала, что мальчик расторопный, но у неё в доме и так много лакеев.
— А, — понял Волков, — ты про помощника для тебя.
— Именно.
— Ты и госпожу про это спросил?
— Вы хотели грамотного, в деревне у нас таких поискать, ещё чтобы доверить можно было; вот я у госпожи и поинтересовался, — продолжал Гюнтер.
— Ладно, подумаем, — говорит господин. — Посмотрим.
А его человек ему и говорит спокойно, так же, как обычно с ним разговаривает:
— Посмотрите, конечно, господин, но имейте в виду, нам тут выбирать особо не приходится.
— Что? — этого генерал не понял. Он вытирал лицо и шею свежим полотенцем. — Почему это не приходится?
— Потому как немногие готовы идти к вам в услужение, — так же просто продолжает слуга.
— Ну-ка объясни, — требует генерал, отдавая слуге полотенце.
— Вы велели искать себе слугу умелого, смышлёного, и чтобы грамотен был, я таких и искал. Но как кто приходил, так первым делом спрашивал, много ли будет езды.
— Езды? — уточняет Волков.
— Да, переездов. И когда говорю, что вы на месте не сидите, так все и уходят. И то понятно, люди все семейные, семью оставлять им нельзя. Кому захочется мотаться из стороны в сторону по всем окрестным землям? А ещё спрашивают, берёте ли вы слуг на войну.
Тут уж генерал смеётся:
— Да как же человеку на войне без слуг?
— Я так и говорю им, так те сразу: нет, не нужно такой нам службы, — тут Гюнтер замирает. — Господь милосердный, какие страхи я вытерпел у Гернсхайма, — он качает головой, — а холод какой тогда случился… А в Винцлау… Там меня вообще едва не убили…
— И зачем же ты про это всё говорил соискателям должности? — недовольно спрашивает господин.
«Конечно, этот олух такого порассказать может, что никто ко мне на должность идти не захочет».
— А зачем же мне врать? — в ответ спрашивает у него слуга.
— Поменьше болтал бы, так имел бы уже помощника, — назидательно произносит господин. — Ты того юношу бери, раз его госпожа Кёршнер рекомендует.
— Да, господин, — отвечает слуга и начинает подавать хозяину платье, начиная с чистого белья.
— Как его звать?
— Юношу? Петер, — отвечает Гюнтер. — Петер Вольф.
Завтрак надо было ждать, кухня в этом благодатном доме начинает работать до зари, но к тому времени, когда генерал уже думал выезжать, приготовлено ещё ничего не было, так и поехал он, выпив всего лишь стакан молока и съев маленькую и сладкую сдобную булку.
«Надо всё-таки просить по утрам кофе».
Никак он всё не мог приучить поваров Кёршнеров варить кофе. Это оттого, что хозяева дома никак не привыкали к этому удивительному напитку. Хотя хозяйка иной раз и могла выпить с ним за компанию чашечку.
Но и у епископа, к которому барон отправился ни свет ни заря, он как следует не позавтракал. У первосвященника города и графства Мален завтрак был весьма скуден: хлеб, немного масла и сыры, теплая вода, вот и всё. И не пост вроде, а ничего сытного на столе у того не было. Генерал у него не задержался, поговорили снова о новом храме в Эшбахте, чуть-чуть о приглашении Волкова в Ланн, причём ничего нового епископ на сей счёт не сказал, лишь сказанное уже повторил; также поговорили о настроениях горожан. И тут уже епископ порадовал генерала, ещё раз подтвердив, что народец городской всё ещё возмущён теми событиями, что были в городе месяц назад, и что жалеют маленького графа.
В общем, у епископа Волков был недолго и уехал от него голодным. Он уже думал поехать за город и найти того самого прапорщика Бломберга и поговорить с ним, но так как вся эта затея могла затянуться, надо было сначала позавтракать. И ему, и его людям тоже, им ведь ни молока, ни хлеба с утра не перепало; а посему генерал решил вернуться к Кёршнерам. Но едва он вылез из кареты, как старший лакей, встречавший его во дворе, ему сообщил:
— Вас дожидаются господа.
— Господа? — впрочем, Волков удивлён не был.
— Бургомистр и с ним господа ещё.
Волков поднялся в большую столовую, где и вправду нашёл бургомистра, а с ним ещё и первого секретаря магистрата Цойлинга, капитана Вайзена и ещё двух господ, которых Волков не знал. Они завтракали вместе с хозяевами дома, и Клара Кёршнера сразу стала звать барона за стол, и он сел завтракать. Обильный и сытный завтрак, казалось бы, должен был его занять… Но нет, дела с которыми пожаловал городской голова, были важнее всякого завтрака.
— Господин генерал, — сразу перешёл к делам бургомистр Ольбрехт, и даже присутствие за столом дамы его от того не остановило. — Вчера сенаторы, а также иные важные люди города держали совет — и в итоге решили просить вас навести наконец порядок на реке, прекратить разбои.
— Письма соседям с извинениями мы разошлём сегодня же, — заверил его секретарь магистрата. И продолжил: — Казначейство выделит вам на поимку разбойников тысячу двести талеров…
«Мерзавцы, вот как, значит, о прибылях своих забеспокоились».
Прибыль есть прибыль, дело обычное. Но вот что действительно удивило генерала, так это прыть, с которой извечно медленные бюргеры принялись за дело; и тогда он спросил у гостей:
— Господа, я чего-то не знаю? — тут он случайно взглянул на хозяина дома и по его ухмылочке понял, что угадал. И его догадку сейчас же подтвердил господин Цойлинг:
— Вчера днём было получено письмо от фогта Фринланда господина Райслера, — сообщил он это после вздоха, после которого генерал понял, что письмо то было вовсе не дружеским. Не тем, что добрые соседи пишут друг другу.
— И что же вам, любезные господа, написал фогт Фринланда? — генерал улыбается. Он догадывается по их лицам, что в письме том было для горожан что-то очень неприятное. — Обещает не пускать ваши лодки с товарами на свои пирсы?
— Ах, если бы, — невесело продолжал секретарь магистрата. — Он обещает конфисковывать товары с наших лодок, в счёт ущерба, что нанёс Ульберт купцам из Фринланда.