— Возможно, вы и правы, — говорит генерал, садясь в карету, — а может, его зарезали, чтобы лишнего не болтал.
— А может, и так, — соглашается молодой воин. — Но всё равно ясно, кто в этом во всём виноват. Ну, в нападении на графа…
— Вот как, — барон уже уселся в карету, но ещё не велел кучеру закрывать дверцу, он слушал своего оруженосца, — и кто же во всём этом виноват?
— Так Малены, — уверенно говорит фон Готт.
— Все? — уточняет Волков.
— Все, — отвечает оруженосец.
— И наказывать надобно всех? — снова спрашивает у него сеньор.
— И наказывать всех.
— И как бы вы это сделали? — Волков хочет послушать молодца, хотя понимает, что тот ничего умного не скажет.
— А так: собрал бы людей, подвёл бы их ночью к городу, человек пятьсот сам бы повёл в город, а остальных расставил бы за воротами в засаде; сам бы начал бить Маленов в городе, а тех, что бежали бы за стену, так засады бы их ловили и били.
— В общем… всех без разбора под нож? — резюмировал Волков.
— А что? Как они к нам, так и мы к ним, — уверенно отвечал оруженосец, — чего с ними цацкаться, вырезали бы их всех, и дело с концом… Всё — город и графство наши.
Тут Волков начал смеяться:
— Теперь ясно, к кому надобно мне обращаться, когда надо будет устроить резню.
— А чего же вы смеётесь? — Фон Готт не понимает. — Чего тут смешного?
— А вы думаете, фон Готт, герцог не взбесится, когда узнает, что вы порезали всю его родню?
— Так она вся тут у него дальняя, — резонно заметил оруженосец.
— И что, думаете, ему понравится, что его родню, пусть и дальнюю, забивали в засадах, как зверей на охоте? Думаете, он то простит? Что же о нём все соседи говорить будут? А другие его родственники, которых ещё не зарезали, что будут о нём думать? Какой же он будет глава фамилии, если за резню не отомстит?
И тут уже оруженосец не находит нужных слов, а Волков и продолжает:
— И пошлёт он в Эшбахт цу Коппенхаузена с тремя тысячами солдат, а город Мален… Все купчишки, все как один, — ну, за редким исключением, — встанут за герцога. И что тогда делать с вами будем?
Молодой человек опять молчит и лишь смотрит на него.
— И придётся нам с вами, дорогой фон Готт, истребитель Маленов, бежать… А куда побежим? В Ланн? К горцам? В Винцлау, может быть? Бросить налаженное хозяйство, на которое я столько лет положил? — и так как оруженосец не отвечает, он и говорит ему: — Едемте уже, будем герцога на свою сторону склонять, чтобы дозволил нам некоторым буйным из его родственников мозги вправить.
Глава 47
От Малена до Вильбурга при хороших лошадях можно добраться быстро, но это если ты без жены, монашек-приживалок, немолодых уже, без детей, которые то хотят есть, то животом маются, то уйдут из трактира от нянек смотреть пруд с гусями и потеряются… А ещё без телег, которые полны слуг и всякого добра и едут не спеша…
В общем, обычно скорая дорога растянулась для барона аж на четыре дня и вымотала его изрядно, тем более что жара южная пришла и сюда, и в мерзких придорожных трактирах он вовсе спать от неё не мог.
— Отчего же вы так мрачны, душа моя? — интересовалась баронесса, глядя на хмурого супруга. Сама-то она была на подъёме, ей всё нравилось: и хлопоты, и дорога, и еда в трактирах; она вся была в предвкушениях столицы.
— Так жара вон какая стоит, — отвечал ей супруг невесело.
— Ох, — беззаботно помахивала госпожа Эшбахта ручкой, — из-за таких пустяков грустить? Вы водички побольше пейте или пива, просите у трактирщиков, чтобы из погреба было. Вот и вся беда.
— Дождей нет, пшеница даже тут горит, — нехотя пояснял ей супруг. — Урожая в этом году не будет.
А баронесса опять машет ручкой:
— Ничего, авось мужички наши соберут чего-нибудь, с голоду не помрём.
«Ну и как с нею, с дурой, разговаривать?», — думает генерал и спешит в свою карету.
А на второй день пути он ещё и повстречал одного человека. Был тот человек одет в цвета Его Высочества, Волков его успел разглядеть в окно.
«Гонец герцога», — верно определил он и не ошибся.
Гонец поначалу проехал мимо Волкова, но потом, переговорив со слугами, что ехали в последней телеге, нагнал карету барона и сообщил:
— Письмо от Его Высочества.
— Письмо? Ну давайте, — просит генерал. И пока разворачивает бумагу, спрашивает у гонца: — Так вы в Эшбахт ехали?
— Именно так, господин, но вспомнил, что у вас на гербе ворон, и на карете у вас он, вот так и догадался, что это вы.
Волков кивает ему: понятно. А сам уже начинает читать. Поначалу он думал, что это будет окрик сеньора, думал, что Малены успели съездить во дворец, весть о его ночном нападении на дом Гейзенберга дошла уже до столицы и теперь герцог будет требовать, чтобы это не повторилось; но он ошибся, в письме герцог просил его поспешить в столицу, так как его ждут на государственном совете для доклада.
— Ну, что там у вас? — баронесса не удержалась и вышла из своей кареты размять ноги, ей было интересно, что происходит. — Письмо? От Его Высочества? И что он хочет?
— Он хочет знать, к какому дню назначать торжества, — абсолютно серьёзно отвечает ей супруг.
— Торжества? — госпожа Эшбахта немного удивлена. — Какие ещё торжества?
— Торжества в честь вашего прибытия, — всё так же серьёзно отвечает ей Волков.
— Моего? — теперь супруга генерала удивлена. И не она одна. Фон Готт тоже таращится на генерала, да и гонец, что ждал его ответа, тоже не всё понимал. А барон продолжал:
— Курфюрст интересуется, какого цвета будет ваше платье, чтобы обить стены бальной залы ему в тон.
Лицо баронессы отражает все её мысли, всё гамму вдруг заполнивших её эмоций; она широко раскрывает глаза, они у неё стекленеют, видно, женщина уже представляет приёмы, обеды, балы и охоты в свою честь, а потом в глазах вдруг появляется страх, кажется, баронесса понимает, что для всего этого у неё нет надобного количества платьев. И кто во всём этом виноват? Ну конечно же… Она почти с негодованием глядит на супруга. Но что теперь кого-то обвинять, когда надо действовать… Теперь у баронессы новый взгляд: надобно платья те купить, пошить срочно… И снова у неё испуг в глазах: ах, сколько же ей нужно успеть всего сделать по приезду в столицу. Как всё успеть-то? Ведь для появления при дворе ей каждый день надобно будет новое платье… так продолжается несколько мгновений, пока она наконец не начинает о чём-то догадываться, тем более что генерал теряет свою серьёзность и начинает тихонько посмеиваться, глядя на жену. И тогда она воскликнула:
— Так вы, что?‥ Вы, что?‥ Потешаетесь надо мной? — И в её голосе звенело негодование, так как это действо происходило ещё и при посторонних людях. Ладно ещё при фон Готте и слугах, так ещё и при гонце герцога. Это уже раззадорило баронессу всерьёз. — Смеётесь над собственной женой?
После чего барон ей не ответил, а сразу сказал гонцу:
— Езжайте в Вильбург, передайте Его Высочеству, что я уже еду.
И тот тут же развернул коня, а Волков, не дожидаясь следующих тирад супруги, которая закипала от негодования, поторопил её:
— Госпожа моя, садитесь уже в карету, родственник ваш ждёт нас в Вильбурге. — После чего велел кучеру трогать и сам закрыл дверцу кареты.
Да, и всё-таки дом его в Вильбурге был мал. Уж на что рассчитывала баронесса, думая о своём жилье в столице, он не знал, но точно не на эти хоромы. Теперь она ходила из покоев в покои с лицом весьма постным: нет, не это рассчитывала увидеть. Мария и мать Амалия ходили следом и негромко обсуждали комнаты. Генерал водил их, показывал им всё и потихоньку раздражался от высокомерного молчания супруги и вида явно разочарованного, но тут же успокаивал себя: а чего злиться, сам и виноват, какого дьявола тащил её сюда? Думал, будет иначе? С нею-то?
— Не ахти, — наконец вынесла вердикт баронесса; говорила это она, обращаясь к приживалке-монахине, но ясное дело, что хотела Элеонора Августа донести своё мнение, конечно, до супруга. На что он, естественно, ей заметил:
— Так родственничек ваш щедростью не прославился.
И тут супруга его выдаёт фразу, от которой барона передёрнуло:
— Так старались бы получше, — и, взглянув мужу в его округлившиеся от удивления и даже возмущения глаза, она и добавляет как ни в чём не бывало: — Тогда, может, и сеньор ваш был бы с вами поласковее.
Сказала и пошла смотреть кухню и людскую. А Волков же остался стоять в раздражении и замешательстве, даже не зная, что крикнуть супруге вдогонку. А потом, увидав Гюнтера, сказал ему недовольно:
— Неси-ка мне настойки монаха, те, что умиротворяют кровь и сердцебиение.
Сел на стул возле обеденного стола и, пока слуга отсчитывал ему лекарства, глядел, как бегают, знакомясь с домом, сыновья; вот они забежали в столовую и остановились, и старший спрашивает:
— Батюшка, а мы тут надолго?
— Не знаю; а вам, барон, тут нравится?
— Люблю город! — почти кричит Карл Георг. — Пойду на улицу гулять!
— Без нянек — никуда, — требует отец. И тут же обращается к среднему своему, Генриху Альберту: — Хайнц, а вам дом нравится?
— Нравится, батюшка, — сразу отвечает второй сын. — Я хочу тут жить подольше.
— Неужели? И почему же? — снова спрашивает отец.
— А здесь учителя нет, — поясняет Хайнц и улыбается.
— А-а! — орёт старший. — Нет здесь этого дурака, и поэтому нам тут нравится!
— Барон, я запрещаю вам так высказываться об учителе, — строго произносит отец, принимая от слуги стакан с лекарствами. — Слышите меня?
— Да, батюшка! — кричит сын, уже выбегая из столовой.
Волков выпивает снадобье и слышит, как Мария и монахиня уже собираются идти по лавкам, продукты покупать, надобно готовить ужин. А Волков просит у слуги воды и чистой одежды, в дорожной во дворец идти не подобает.
— И что же, вы уходить надумали? — в проёме дверей появляется супруга. — Дело-то к вечеру уже… Чай, во дворце и нет никого.