И он стал показывать рисунки с платьями, сделанные, надо заметить, неплохим художником.
— Вот, вот это хочу, — недолго выбирала Элеонора Августа. — Да, такое.
— Розовый атлас в белых кружевах, этот крой очень востребован сейчас, — кивал ей портной, — многие дамы выбирают подобное. Прекрасный выбор госпожа.
Жена сияла, но едва она взглянула на мужа, её сияние померкло. Супруг выбор Элеоноры Августы не одобрил, и остановила его вовсе не дороговизна платья.
— Подобное платье хорошо для купеческого бала, для купеческой дочери, что выходит в свет. А доброй матери почтенного семейства подобает носить это, — он поискал среди эскизов, нашёл то, что ему было нужно, и указал пальцем. — Вот.
— Вот это простое? — изумилась супруга. В её голосе послышались и тоска, и разочарование; ещё немного — и у неё мог начаться приступ раздражения, который, как обычно, вылился бы в упрёки и жалобы на судьбу, и чтобы пресечь это, Волков поспешил напомнить ей:
— Вы идёте не на пьяный бал, а к первой даме земли Ребенрее на званый ужин. Будьте добры соответствовать… — чтобы успокоить супругу, он добавляет: — Второе платье выберете себе сами.
А его ещё поддержал и портной:
— Добрая госпожа, это тончайшее сукно, вовсе не дешёвое, привезено из южных земель, и у него насыщенный, очень богатый синий цвет, а по манжетам и вороту положим лучшие, что есть в этом свете, самые белые кружева… Ну а строгость кроя подчеркнёт вашу талию, вы будете в моём платье величественны и утончённы.
— Да? — супруга, кажется, соглашалась. — Ну хорошо, давайте это платье. Пока.
«Хорошо, что я поехал с нею».
— Также подберите ей всё, что надобно даме: чулки, чепец, что там ещё ей будет угодно… Да, туфли ещё хорошие…
— Непременно, тут у нас на улице есть отменные туфельники… Ещё неплохо бы было госпоже посетить парикмахера, — добавляет портной.
— Да, — соглашается с ним барон. И баронесса вовсе не спорит с ними. И к туфельнику ей нужно, и волосы уложить по столичной моде непременно надо.
В общем, день у него выдался утомительным, а обед скорым.
Впрочем, он и себе кое-что прикупил… Хорошие туфли, хорошие рубахи из тончайшего батиста, ещё что-то… Как раз к вечерней службе зазвонили колокола, когда супруга его была готова. И платье на ней было как раз то, что ему нравилось. Благородная сдержанность.
А синий насыщенный цвет стройнил супругу, белоснежные кружева под подбородком ещё и добавляли величия. И как ни дулась она поначалу на него за плохой выбор, теперь Элеонора Августа смотрела на себя в большое зеркало и была… конечно, она была удовлетворена тем, что видела. Да, платье ей несомненно нравилось. Тем не менее, она всё равно капризничала:
— Ну, это, конечно, не то, на что я рассчитывала… Ну ладно… А утянули-то как… Дышать невозможно, — говорила она, разглаживая платье по бокам.
— Зато в нём у вас стан, как у юной девы, — отчасти врал генерал.
— Несомненно, несомненно, — поддакивал ему портной.
— Да? — всё ещё не верила баронесса. Вернее, она хотела, чтобы её в этом убедили окончательно.
— Конечно… — заверял её муж. — Оно вас омолодило.
— Верно, — поддакивал мастер. — Просто дева семнадцати лет.
На семнадцать лет баронесса, кажется, была согласна.
— Ох, — горестно вздыхала она, — раз ничего другого муж мой купить мне не может… — и тут же она поглядела на супруга, вспомнив его обещание. — А второе платье?
— Ну не сейчас же, душа моя, — отвечает муж, вспоминая, что он уже потратил за сегодняшний день больше ста пятидесяти монет. — Нам уже пора. Нас ждут.
Всё-таки Элеонора Августа обожала дворец курфюрста, она просто светилась, когда шла по лестницам, чуть приподнимая юбки. И то ли платье делало её привлекательной, то ли блестевшие от волнения глаза, в общем, она даже похорошела. И генерал поэтому несколько переживал:
«Волнуется… Лишь бы дурить не начала, стаканы от неловкости и переизбытка чувств на скатерть переворачивать или ещё что».
Супруга же его, без подсказок лакея, что провожал их, шла на третий этаж и на женскую половину дворца, как будто много раз бывала там. Да, она бывала с ним во дворце несколько раз, но он и предположить не мог, что она так хорошо тут ориентируется.
Наконец перед большими дверями, за которыми чуть слышны звуки музыки, лакей просит их остановиться, а другой лакей, что был при дверях, скрывается в покоях, но всего на несколько мгновений; тут же он появляется обратно и сообщает чете Рабенбургов:
— Её Высочество герцогиня и Его Высочество принц ждут вас, господа.
— Принц? — удивляется Элеонора Августа, замерев на секунду перед дверью и оправляя и без того безукоризненно сидящее на ней платье. Она явно волнуется. — Вы же говорили, что принц на охоте.
— Это молодой принц, — спокойно отвечает ей Волков и, чтобы как-то успокоить супругу, он незаметно хлопает её чуть ниже спины и пропускает вперёд: давайте, не бойтесь.
А в зале жара… Десятки свечей горят, хотя солнце ещё не село, сверкает серебро на покрытом белой скатертью столе, пять музыкантов в углу играют весёлую мелодию, а во всей зале… признаться, Волков того не ожидал… собралось два десятка людей, или даже и больше. Фрейлины Её Высочества — и среди них те две дамы, что приглашали его вчера, — и прочие женщины из окружения герцогини…
«Много же рук придётся мне целовать».
А ещё и мужи. Кто-то из двора Её Высочества, но были и несколько молодых людей. Конечно же, тут был сам Георг Альберт фон Мален, Пятый герцог Ребенрее, — высокий, в отца, но чуть более приятный — и, видимо, парочка его товарищей. А герцогиня пошла к приглашёнными гостям, протянув руки, и первым делом она говорит Элеоноре Августе:
— Дорогая моя, как хорошо у вас платье, как синий сочетается с белыми кружевами. Нас, кажется, представляли как-то, я помню, баронесса, что зовут вас Элеонора Августа.
— Именно так, Ваше Высочество, — отвечает жена генерала, склоняясь в низком книксене перед герцогиней.
И тут же герцогиня берёт её за руку и оглядывает с ног до головы, как бы изучая, а потом, не выпуская руки Элеоноры Августы, и говорит, уже обращаясь ко всем остальным дамам:
— А вот так, любезные госпожи мои, должна выглядеть добродетельная жена и мать почтенного семейства: изящно, изыскано, но с тем же и строго. Почитайте сей наряд за образец, — и, уже обращаясь к супруге Волкова, добавляет: — Вы прекрасно выглядите, дорогая моя. У вас хороший вкус.
— Спасибо, Ваше Высочество, — баронесса снова приседает в книксене, при том изрядно краснея от похвал.
— Ну а вы, барон, как всегда, — теперь герцогиня обратила внимания и на него, обвела взглядом с головы до ног и протянула ему руку. — Неброско, но элегантно, как и должно человеку военному, — и тут она, кажется первый раз, пристально взглянула на него и разглядела на нём золотую цепь, что подарил ему в награду канцлер в замке Швацца.
Волкову нужно как следует наклониться, чтобы поцеловать ей руку, герцогиня невелика ростом. Но когда он распрямился…
— Это что у вас за герб? — герцогиня стала рассматривать цепь со всем возможным вниманием. — Это герб Винцлау, кажется.
— Да, Ваше Высочество. Эту цепью меня наградили, — он не стал говорить, что цепью его хотела наградить маркграфиня, — нобили маркграфства. За вызволение принцессы из лап колдунов.
— Ещё одно подтверждение вашей удивительной доблести, барон, — произнесла герцогиня тоном каким-то странным.
Потом следует долгое представление всех собравшихся господ господам прибывшим, причём и дамы, и господа с интересом рассматривали наградную цепь Винцлау. А уже после господа стали рассаживаться за стол. А герцогиня и говорит супругам:
— Я велела посадить вас за стол как раз посередине… Барон, все собрались послушать ваш рассказ, и я хочу, чтобы всем собравшимся было хорошо вас слышно. Говорят, вы хороший рассказчик. А сама я сяду не во главе стола, а как раз напротив вас.
— Это очень мудро, — согласился Волков.
— Для нас большая честь сидеть напротив вас, Ваше Высочество, — заявила баронесса.
Все расселись, и Волков по просьбе герцогини начал свой рассказ, и начал его с самого начала:
— Его высочество звал меня как-то к себе… А барон Виттернауф уже говорил мне до того, что есть у принца какое-то важное дело…
И в зале вдруг настала такая тишина, что всякому, даже в конце стола, было слышно каждое его слово. Ни звона посуды, ни разговоров каких-то других — ничего. Даже лакеи, разносившие блюда и разливавшие вино, делали это бесшумно, как будто сами прислушивались к его рассказу. И генерала никто добрую половину ужина не перебивал. Лишь иногда молодые господа, пришедшие с принцем, или он сам выкрикивали что-то подобное:
«Какая же то подлость!» — «Да как же сие может советовать графскому достоинству?» — «А эти Тельвисы и вправду графы? Стара ли их фамилия?».
Генерал на эти вопросы по возможности отвечал. В общем, говорил он один, а все иные ели и пили почти молча. А ещё казалось ему, что супруга, слушая его рассказ уже не первый раз, всё равно слушает с интересом, к тому же поглядывает на мужа, а потом и на иных дам, собравшиеся за столом. И казалось ему, когда он глядел на жену, что при всей её строгости, к которой сподвигало её платье, она ещё и немного поджимала губы в попытке скрыть улыбку удовольствия. Да, она была горда тем, как слушают её мужа. В этом не было сомнения: да, вот он каков, и это мой супруг, Богом наречённый. И если бы не эта малозаметная мелочь, во всё остальном Элеонора Августа в своём строгом платье и белоснежном чепце замужней женщины была просто идеальна в этот вечер. Она гордилась мужем, а муж был доволен своею женой.
Обед у него сегодня был нехорош, а поужинать он и не смог толком, три перемены блюд прошли перед ним, а он и не распробовал ничего, только вино пил. А иначе как? Не говорить же ему с набитым ртом. Тут уже и сыры со сладостями понесли.