— С тех пор как нас разлучили, с тех пор как меня привезли в замок, я не видела ни моих товарок, ни моих горничных, ни моих конюхов. Я не видела ни одного человека, что были со мною.
— Может, они их… ну… отпустили? Отправили домой? — неожиданно произнёс Хенрик; он, видно, хотел как-то успокоить маркграфиню, но та взглянула на него с негодованием.
— Домой? — маркграфиня явно была раздосадована такой наивностью молодого воина. И теперь, кажется, отвечала именно ему: — Когда после первой встречи с Тельвисами Жожа и Гошпа вели меня в мои новые покои, в мою тюрьму на третьем этаже, я остановилась у перил и заглянула вниз. Там как раз во двор въезжал отряд мерзкого коннетабля…
Тут она замолчала, и её приятное лицо как бы заострилось, губы сжались, и генералу показалось, что за весь этот горестный рассказ женщина впервые близка к тому, чтобы разрыдаться.
— Если вам тяжело вспоминать те события, Ваше Высочество, то не продолжайте, — произнёс он.
И она, взглянув на него, мило шмыгнула носиком, промокнула пальцами глаза и сказала:
— Нет, господа, я должна рассказать вам всё, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Пока Гошпа отпирала замок на двери, я успела поглядеть вниз и увидела отряд коннетабля Тельвисов, и там было много коней без седоков, целый двор, а ещё телеги, телеги… И я стала узнавать сначала их… То были телеги с моим дорожным скарбом, понимаете, господа? Это был мой скарб!
— Весь обоз должен был остаться при ваших людях? — уточнил генерал.
— Да, так и было. И тут я увидела коня. Это жеребец-пятилеток, вороной в чулках и со звездой на лбу, он был под дорогой упряжью, конь этот стоил больше двух сотен талеров, — она снова промокнула глаза и сглотнула слюну, — его звали Цезарь, мой муж подарил этого жеребца кавалеру Альбрехту с условием, что тот будет давать его для нашего двора осеменять кобылиц. Это был очень редкий конь. Я его ни с каким другим не спутала бы, тем более не спутала бы упряжь, её муж подарил Альбрехту вместе с конём за верную службу. И кавалер очень гордился этим конём.
— О, конечно, двести талеров под седлом, — заметил фон Готт довольно легкомысленно, — кто бы не гордился?
— И вот этого коня я и увидала внизу, — продолжала маркграфиня, — я поняла, что из тех людей, которых я оставила у моста, уже никого нет, ни моих кавалеров, ни слуг. И тогда я очень испугалась, стала требовать, чтобы моих дам, что прибыли в замок со мной, привели ко мне, но эти животные… Они стали толкать меня в комнату, и, как я ни просила их отвести меня снова к их хозяевам… Я хотела поговорить о женщинах из моей свиты, чтобы их поселили со мной, они лишь грубо отвечали: не велено, не велено… — маркграфиня уже не собиралась плакать, теперь её лицо снова стало жестким. И она снова начала вдыхать воздух, словно принюхивалась.
Тут и Хенрик последовал её примеру, и вдруг сказал:
— Кажется, снизу мертвечиной тянет.
— Давно уже, — неожиданно заметил Кляйбер, — как солнце после дождя вышло, так мертвяками засмердело, — он снова налил воды из кувшина протянувшей ему чашку принцессе. — Удивляюсь, что вы сразу не чувствовали.
Волков аккуратно, чтобы не стать мишенью для арбалетчиков, перебрался к западной стороне башни… Да, тут даже его ломаный нос распознал до рвоты знакомый запах разлагающихся на солнце тел. Он взглянул на маркграфиню.
— Когда мы сюда ехали, граф сказал, что мертвечиной пахнет, так как орлы живут в скалах над замком, они в ущелье сбрасывают остатки своей трапезы, вот отсюда и запах.
— И вы ему поверили? — удивилась принцесса.
— Тогда мы верили всему, — за барона ответил Хенрик. — Когда нам представили в зале приёмов вас, принцессу Винцлау, она была так красива, что я сразу подумал, что так и должно быть. Принцессы и должны быть такими.
— Фаркаши выдавали кого-то за меня? — кажется, это вовсе не удивило Её Высочество.
— Да, — продолжал старший оруженосец, — она преподнесла барону гостевую чашу, но когда барон попросил её отпить из чаши первой, она отказалась, тут мы всё и поняли. И стали бить их, хотел я поймать ту женщину, что выдавала себя за вас, да руки не дошли. Сбежала…
— И что же, эта тварь была красива? — поинтересовалась принцесса.
— Красивее я в жизни не видал, — за всех ответил фон Готт. — Она была ангелу подобна, — после этого взял у Кляйбера кувшин и стал пить прямо из него, ничуть не боясь порезаться острым краем отбитого горлышка.
Волков взглянул на оруженосца, и так как тот не останавливался и всё пил и пил, сразу понял, что просто так сидеть тут в башне им ну никак нельзя. Ему было ясно, что пять человек в такую жару собранную в дождь воду и оставшееся вино выпьют уже к ночи. И какую-то еду, что взяла с собой маркграфиня, съедят сегодня. А что будет, если колдунам удастся замедлить ход отряда Брюнхвальда на пару дней? Или вообще остановить его? Уже ночью ему придётся пробиваться к колодцу, ибо жажда хуже голода. И отнимает силы быстрее, чем голод. Намного быстрее.
Барон опять чувствует запах мертвечины; теперь, когда солнце испаряет выпавшую недавно воду, он становится особенно отчётливым. А до Волкова доходит вся сложность его ситуации. Генерал прекрасно понимает, что не он один знает, что им потребуется вода. Колдуны тоже об этом знают. А значит, сержант соберет к ночи людей и будет его ждать. И как ему достать из колодца воды? Одной рукой доставать воду, другой отбиваться от копий и алебард? Придётся идти с фон Готтом, оставив Хенрика и Кляйбера сторожить вход в башню. А пока они будут сторожить нижнюю дверь, через которую барон собирался возвращаться, пять, к примеру, расторопных людей с лестницей просто пробегут по стене, приставят лестницу к башне, вскарабкаются сюда, прямо наверх, закроют люк, что ведёт вниз, и запрут генерала и его людей в башне, в темноте. Вместе с маркграфиней.
Или закроют колодец, да просто заберут ведро с верёвкой. И даже драться за колодец не станут. И что тогда? И придётся тогда ему без воды вернуться в башню, в темноту, закрыться там и ждать подхода Брюнхвальда. Надеяться, что он подойдёт в течение пары дней. Волков оборачивается и видит, как оба его оруженосца, да и кавалерист, так и торчат рядом с принцессой, слушают её, рты разинув. Генерал ещё раз оглядывается, аккуратно, ни на секунду не забывая об арбалетчиках, осматривает южную стену с воротами, западную, ту, что нависает над ущельем, из которого поднимается запах мертвечины. Западная стена — нет, там просто под нею начинается пропасть, а вот юг… Если выйти из башни на стену, то с неё можно спуститься вниз, там всего высоты-то четыре копья. Правда, под стеною ров, но он давно осыпался. Осыпался, шесть аршин высота стены… Казалось бы, не так уж и высоко, но попробуй спрыгнуть.
«Обязательно поломаешь ноги. И останешься валяться под стеной, в замусоренном осыпавшемся рве, на радость нечестивым. Нет, тут нужна верёвка. Ну и где же её взять?».
Он возвращается к своим людям и маркграфине и, чтобы не напрягать больную ногу, присаживается к зубцу стены спиной. Маркграфиня замолкает, как будто понимает, что пришло время и послушать.
— Ждать нельзя, — сразу начинает генерал. Он специально не говорит про воду, что её не хватит и на день, и продолжает объяснять всё иначе: — Мало ли, в замок подойдут ещё люди графа. А когда придёт Брюнхвальд — неизвестно. Пушки по мокрой дороге втащить сюда будет очень непросто. Сами же видели подъём. А дело в том, что пушки тут нам сейчас и не нужны.
— Ишь ты! Не нужны? — удивляется Кляйбер.
— Нужно тридцать человек солдат и три, или даже две лестницы в четыре копья выстой. Подойти с лестницами нужно будет сюда, к юго-западной башне. А уже тут я сам выйду из башни, и коли враг задумает сопротивляться, защищать стену, так я его со стены скину и нашим людям дам спокойно и без потерь подняться на неё. А дальше… — тут он замолчал, и за него договорил фон Готт:
— А дальше будет отродью сатанинскому несладко, устроим им примерную резню.
— Резню? — уточнил Хенрик.
— Примерную резню, — настоял фон Готт. И добавил весьма мрачно: — Не сойдёт им с рук убийство моего товарища. Пусть и не надеются.
— Резня и грабёж — это прекрасно, это всё как мы любим, — заметил ему генерал. — Но сначала нужно доставить сообщение полковнику. Вот только как спуститься со стены?
— А высоко там? — поинтересовался фон Готт.
— Тебе же сказали, лестницы надобны в четыре копья, — напомнил товарищу старший оруженосец.
— Может, верёвка найдётся? — продолжал фон Готт.
— Откуда верёвке тут взяться? — сомневался Хенрик.
— Там внизу всякого хлама много, — напомнил им генерал, — может, старые гобелены длинные есть… Или ещё что… Надо посмотреть.
— Да, а ежели не найдём, так из исподнего можно накрутить верёвок. — добавил Кляйбер. — Я в детстве из обрезков холстов вертел бечеву да шнуры, батька меня учил, он на том приработок имел.
— Из исподнего? — не поверил Хенрик.
— Ну да… Из исподнего, — уверял его кавалерист.
— Ну вот… — Волков был доволен, что у его людей есть дело. Просто так сидеть да слушать рассказы принцессы — это, конечно, хорошо, но у людей в осаде должно быть занятие, чтобы мысли дурные не успевали в головы проникать и дух людей портить. — Идите вниз, поищите там чего-нибудь.
Хотя, если честно, барон сам ещё не был уверен, что эта затея выйдет. И дело тут было вовсе не в верёвке. Боялся Волков другого. Понимая, на что способна его «племянница», он ни секунды не сомневался, что твари, притаившиеся в покоях замка, не менее могущественны, чем Агнес. И что шар стеклянный у них имеется. И что за каждым его шагом они следят.
«Следят, следят… Должен быть у них шар. Денег-то у них на всё иное хватает, а значит, шар в первую очередь купили. А я в этой башне для них как кость в горле. Убить меня, отравить, не получилось, про Брюнхвальда, что идёт ко мне на помощь, они наверняка ведают. Поэтому думают они, что со мною сделать. Сидят, голову ломают прямо сейчас. И понимают, что тянуть у них времени нет. А значит, решатся на что-нибудь. Обязательно решатся. У них другого выхода нет… Надо бы доспех надеть… Доспех… Ведь когда Кляйбер, — а именно его генерал собирался послать к Брюнхвальду, — будет спускаться со стены, мне придётся выйти из башни и сделать вид, что хочу добраться до колодца. Нужно обязательно отвлечь колдунов от посыльного. Иначе они его заметят, пошлют за ним и схватят. Так что драться мне сегодня ещё придётся».