«Два копья. Этого маловато будет. Верёвки не хватит, он спрыгнет в ров и сломает ноги. И это если верёвку со стены спускать, а не с башни».
Честно говоря, на всё это генерал глядел с малой верою. Он почему-то не сомневался, что колдуны об их затее всё знают, и, решись он отправить Кляйбера к Брюнхвальду, того непременно перехватят. Непременно. Волков глядел, как ловко кавалерист крутит верёвки, и очень не хотелось ему терять этого человека. Так что решения он всё ещё не принял. А то, что люди его заняты изготовлением верёвок, — так пусть крутят, пусть занимаются.
Фон Готт, прислонившись к зубцу и закрываясь щитом, продолжает глядеть вниз, во двор, и сообщает:
— Конного куда-то посылают, кажется. Коня уже оседлали, а двое залезли на башню, вон уже мост опускают.
Хенрик и Кляйбер останавливаются, прекращают работу, принцесса тревожно глядит на оруженосца, что продолжает наблюдать. Только Волков даже не отрывается от стены, как будто это всё его не касается. Так и сидит.
— Ворота отворяют, — продолжал фон Готт.
Только тогда Волков встал и подошёл к южной стене башни; он заглянул вниз и, подождав, увидел, как в открывшиеся ворота выехал человек и, проехав по опущенному мосту, достаточно скоро погнал коня по дороге на юг.
— За подмогой, видать, послали, — с заметной тревогой произнёс из-за его спины Кляйбер. Он тоже смотрел вслед уезжающему верховому.
Генерал обозлился на кавалериста: чего ты, дурак, безнадёги тут нагоняешь? Но вслух, так, чтобы слышали все остальные, ответил:
— Так за подмогой они давно посылали. Уже один отряд пришёл.
— А этот тогда куда? — интересуется Кляйбер.
— Почем же мне знать, — говорит генерал и, чтобы как-то сменить тему, продолжает — Кляйбер, давай-ка кувшин, будем пить воду. Ваше Высочество, где те припасы, что вы взяли с собой? Нужно немного и поесть, а то мы завтракали на рассвете.
— Мой узелок внизу, — сразу отозвалась принцесса. Она хотела встать, но Волков, больше всего боявшийся, что арбалетчики кинут в неё болт откуда-нибудь с лестниц замка, махнул рукой: сидите. Не мелькайте лишний раз.
— Я сбегаю, — вызвался Кляйбер.
— И вино там же, — добавила маркграфиня.
— Принесу, — отозвался кавалерист и стал спускаться на второй этаж.
Рядом с принцессой было самое безопасное место на башне, Волков так поставил её скамеечку, чтобы ни с одной стороны сюда невозможно было кинуть болт. Тут, у ног Её Высочества, все и собрались, когда вернулся Кляйбер с едой и вином.
Сначала генерал открыл вино и налил в ту самую гнутую чашку из меди, которая некогда была то ли ковшиком, то ли соусником и из которой пила маркграфиня.
— Прошу вас, Ваше Высочество, — Волков протянул ей чашку с вином.
Она взяла сосуд, но не успела отпить, так как генерал произнёс:
— И от лица моих товарищей я выражаю вам большую благодарность за вашу прозорливость, принцесса; не будь вы так предусмотрительны, не видать бы нам этой еды.
Она лишь улыбнулась скромно и теперь уже выпила вина из гнутого ковшичка. А еда была хорошей. Целый пшеничный хлебец, румяный сверху и жёлтый по бокам; видно, что печёный на сливочном масле, которого пекарь не пожалел. А ещё там был молодой сыр, небольшая головка, такой, от которого отслаиваются солёные вкусные ломтики, когда его берёшь пальцами; сыр был ещё мокр от рассола. Ещё ломоть свежайшей розовой ветчины, по краям с жёлтым салом в палец толщиною, и большой печатный пряник с узором, твёрдый, сухой, к которому нужно молоко, чтобы размочить его. Еды на пятерых было вдоволь и хватило бы, чтобы всем пообедать, но генерал, не зная, когда всё закончится, произнёс:
— Кляйбер, дели всё на три части.
— На три? Ага, понял, господин, — говорил кавалерист, ножом своим отрезая от всего «на глаз» по трети.
А сам генерал взял и отломил кусочек жёлто-белого влажного сыра, съел его и, вздохнув, произнёс:
— Сыра лучше не есть.
— Неужто испортился? — удивилась принцесса. — Я его перед самым выходом из крынки достала.
— Сыр хорош, — ответил ей генерал. Он не удержался, взял и оторвал ещё один длинный кусочек от головки. — Да уж больно солон, жажду вызовет, а воды у нас, — Волков кивнул на кувшин, — всего-то ничего, и вина нет вдоволь напиться. Так что сыра не ешьте, а то измучаетесь после.
Этот совет ни у кого радости не вызвал, сыр был на вид роскошен. Но к рекомендациям своего командира, люди его знали, уж лучше прислушаться.
Глава 17
Сам он, пока ел, думал об уехавшем верховом: «Неужто и вправду поехал за помощью?».
От мыслей таких становилось ему тревожно на душе, но Волков был опытным человеком и прекрасно знал, что, сидя в осаде, нужно и самому предпринимать что-то. Нельзя только ждать, опустив руки, такое ожидание будет сродни безвольному смирению, согласием со своей невесёлой участью. И генерал стал подумывать о новой вылазке. Правда, тяжёлая схватка у горящей поленницы его кое-чему научила.
«Нет, нужно будет выходить в ночь. И скрытно».
Но эти его мысли прервал Кляйбер.
— Хороших тряпок у нас на верёвки не осталось. Осталась одна гниль. Начинаешь вертеть её — она рвётся, — он, сидя напротив, поднял кусок материи, что был тут же, и показал его генералу. — Вот, труха! — кавалерист начал скручивать ткань руками и показывать, как в ней рвутся нитки. — Вещь никчёмная. А нам надо бы ещё немного.
Волков взглянул на то, что у них уже было: новая, крепкая на вид, хоть и не очень толстая верёвка была сложена у стены. А Кляйбер, закинув в рот последний кусок своего хлеба, продолжал:
— Ежели исподнее своё снимем да пустим его на полосы, то должно хватить. Там нам нужно-то малость, два аршина… Как раз чуть до земли останется. Там и спрыгнуть можно будет.
Все уставились на него, фон Готт даже жевать престал.
— Исподнее на полосы пустить? А потом что? Гамбезон прямо на голое тело надевать?
Вопрос был на самом-то деле не такой уж и праздный. Чувствовать грубую ткань стёганки на разгорячённом в такую жару и мокром от пота теле на протяжении целого дня — удовольствие, мягко говоря, не самое большое.
— А что же делать? — Кляйбер закинул в рот последние крошки отведённой ему еды и взял кувшин. Аккуратно, чтобы не пролить ни капли, стал наливать из него воду в гнутую чашку. — Верёвки до земли не хватает пяти аршин… — он налил себе воды и прежде, чем выпить её, закончил, покачав головой, как бы сомневаясь: — Пять аршин многовато будет; если с такой высоты прыгнуть — лытки можно поломать, — и так как никто ему не возразил, он выпил воду и закончил: — А со сломанными лытками опосля валяться до утра и ждать, пока холопы колдунов тебя сыщут — оно дело невесёлое. Да уж…
Все расположились, можно сказать, у ног Её Высочества, так как она одна восседала на скамеечке, а Волков, его оруженосцы и кавалерист сидели на полу вокруг расстеленной небольшой скатерти, на которой лежала еда. И генерал прекрасно видел, как из-под юбки маркграфини на полпальца выбивается край отличной полотняной нижней рубахи. Также и на рукавах и по груди её торчала поверх платья крепкая и почти белая материя.
«Кляйбер, мерзавец, неспроста завёл этот разговор. Отдавать исподнее всякому воинскому человеку, да ещё в такую жару, — дело неприятное, потрёшь себе всё везде уже к концу дня. А вот забрать нижнюю рубаху у принцессы… Он специально завёл этот разговор сейчас. Впрочем, многие девки в деревнях, те, что из бедноты, так и носят одежду без нижних юбок и рубах… Но то бедные девки из деревень, а то владычица целой земли».
И тут генерал ещё раз глядит на подол платья маркграфини и вдруг… он замечает на нижней юбке, на том крае, что со спины, два небольших пятна бурого цвета.
«Кровь? — генерал почувствовал некоторое волнение. — Неужели тот раз, когда ей в юбки залетел болт, он задел её? Чёрт, она даже вскрикнула, и тогда я подумал, что это от неожиданности! Видно, не совсем!».
— Кляйбер, — говорит генерал, — собирай еду, снеси её вниз. Господа, можете выпить по чашке воды. А потом спуститесь вниз, там лежит этот здоровенный мертвяк, с него можно набрать тряпок для верёвки.
— О! — воскликнул фон Готт. — И то верно. Пойдём взглянем, Хенрик.
— Я сейчас… — говорит им кавалерист. — С вами пойду.
Волков же оставил флягу с вином при себе; он налил в чашку немного и протянул вино принцессе.
— Ваше Высочество, у вас… Кажется мне, вы были ранены, когда мы шли по стене. У вас кровь на одежде.
— Самую малость, — отвечала женщина, принимая от него чашку с вином и делая глоток из неё. — То безделица.
— Я бы хотел взглянуть на рану, — говорит ей генерал.
И тут маркграфиня усмехнулась:
— А вы ещё и лекарь, барон?
— Я видел сотни ран, у меня у самого их было немало, я как-то разбираюсь в них, — барон бы мог сказать, что его давний товарищ считается одним из лучших лекарей в графстве Мален, а за его мази и снадобья люди платят немалые деньги и приезжают за ними издалека. И что Волков многому научился у него. Но это звучало бы как хвастовство, и поэтому он лишь сказал: — Мне нужно увидеть её.
— Она мне не докучает, — отвечала женщина, снова отпивая вина. Кажется… — она едва заметно улыбалась, судя по всему, её забавляла эта ситуация. — Та рана была безделицей, и больно было всего немного, пока мы шли сюда, а уж как дошли, так я про неё и не вспоминала.
— Это прекрасно, но я должен знать, что рана не воспалена. Я должен в том убедиться, — настаивал генерал.
— Рана та находится в таком месте, которое мужчинам, кроме супруга, данного Господом, видеть не полагается, — говоря это, маркграфиня скрывала своё лицо за гнутой чашкой. Она точно улыбалась, в этом Волков уже не сомневался.
«Кажется, не так она и умна, как виделось мне поначалу. Уж больно игрива для такого места, в котором мы находимся, уж больно легкомысленна. Мы в ста шагах от злобных ведьм и их осатанелых слуг, а она хихикает, как девица на смотринах».
— Рана та на ноге? — уточнил генерал.