И тогда тот нашёл то, что звенело.
— Ишь ты! — удивлялся Кляйбер, присаживаясь тут же возле них.
— Что там? — интересовался через головы фон Готт.
— Кинжал, — сообщил ему, да и маркграфине кавалерист возбуждённо, едва ли не радостно. — Кинжал бабий нашли.
— Бабий? — удивилась принцесса. Но вставать со своего места и приближаться к находке не решилась.
— Истинно так, Ваше Высочество, сам он махонький, да и рукоять не под мужскую руку, — отвечал ей кавалерист.
Так и было, это был тот самый малый кинжал, который любая женщина без труда могла спрятать у себя в складках одежды. Лезвие у него было узким, в палец шириной, а длиной не более ладони, и рукоять его была совсем невелика. Как заметил Кляйбер, явно не под мужскую руку было ковано это оружие. К тому же уж очень изыскан был тот кинжал. Скорее украшение, чем оружие. Его красивую рукоять венчала голова дракона. Гарда была замысловата и позолочена. Женская вещица, женская. Хенрик попытался протянуть к оружию руку, но генерал перехватил её:
— Аккуратнее… Он, должно быть, отравлен.
Он взял оружие своей перчаткой, а оруженосец поднёс ему дымящую головню поближе, и тогда уже генерал рассмотрел на лезвии ножа… Оно блестело чем-то жирным и тёмным.
«Меня таким убить? Нет, то вряд ли… Это ещё попасть нужно в лицо. Всё остальное у меня прикрыто, под доспех такой зубочисткой если и пролезешь, ещё кольчугу пробить нужно… Неужели за маркграфиней шли? Она у нас одна без доспеха, — как бы там ни было, но об этой своей догадке говорить принцессе он не собирался. Волков взглянул на женщину. Она сидела у костерка на своей скамеечке перепуганная, глядела на него и ждала, что он ей скажет. — Нет, ей точно говорить о том нельзя».
Он подходит и бросает кинжальчик в костёр, и сразу от огня начинает струиться белый дымок.
Волков думал объяснить всё принцессе, а заодно и расспросить её, как она смогла разглядеть тьму во тьме, но тут как раз глазастый Кляйбер говорит ему:
— Господин, гляньте! Вон, у вас под сапогом… Никак, кровь чья-то!
— Кровь? — Волков убирает ногу и правда видит у своего сапога чёрную точку. Он тогда поднимается, а Хенрик при помощи больше дымящей, чем разгоняющей темноту головешки пытается посветить ему, приговаривая:
— А вот ещё две капли… И ещё вот… — он идёт к северному краю башни по кровяным каплям, как по следу. — И ещё…
— Достали вы его, господин, — удовлетворённо замечает Кляйбер, идя с Хенриком и глядя на пол. — Задели малость, вон ещё капли… Идут к самому краю…
— Интересно, а кто это был? — размышляет Хенрик.
— Интересно, как он сюда забрался, — вот этот вопрос больше интересует генерала.
«Мы, значит, были все здесь… когда они по западной стене подтащили лестницу… Тащили, а мы, значит, ни сном ни духом? Или принесли её, как мы все вниз спустились, оставив тут принцессу в одиночестве? Да нет же… Не успели бы они так проворно принести лестницу!».
— Нужно взглянуть, нет ли лестницы, — наконец говорит генерал, переставая разглядывать капли на полу и отправляясь к краю площадки в темноту, а Кляйбер и Хенрик идут с ним, оруженосец при этом размахивает головешкой, чтобы снова, хоть немного, раздуть на ней затухающие языки пламени. Так они подошли к одному из зубцов, и Хенрик, как следует раздув огонь на головешке и оглядев всё, сказал:
— Вот опять кровь… Тут он назад уходил…
И вдруг раздался удар, негромкий и глухой, и первый оруженосец выронил свою головёшку и выругался сквозь зубы:
— О-о… Чёрт!
Глава 20
На войне ничем нельзя пренебрегать. Ничем. Казалось бы, ты опытен, и доспех твой прекрасен, ты не лезешь под удары, ты внимателен первое время. Вот только всегда быть настороже утомительно. И даже опытный человек начинает пренебрегать мелочами, исходя из своего опыта и считая, что в данном месте ничего с ним плохого случиться не может. Что арбалеты с появлением хорошей брони утратили свою смертоносную силу, что теперь из них ещё нужно как следует попасть, не в грудь, не в чрево, а, к примеру, только в открытое лицо, в общем, попасть нужно очень точно, чтобы нанести хоть какой-то урон человеку в броне, так что стрелять должен отменный стрелок. Ну а в кромешной тьме это сделать и вовсе невозможно. Если, конечно, человек в броне не будет освещать себя чем-то. Но света, что давала головёшка, было мало. И лица она не освещала, поэтому…
— Хенрик! — говорит генерал, и в его голосе слышится и испуг, и раздражение. — Что с вами?
— Рука, сеньор! — сдавленно отвечает первый оруженосец и приседает возле зубца стены.
— Кляйбер, — едва не кричит Волков. — Огня, огня дай.
— Что там, генерал? — рядом с ними появляется фон Готт. Волков никогда не слышал, чтобы фон Готт говорил с таким волнением. — Что с ним?
— Ступайте к принцессе! И разожгите побольше огня, — рявкает на него Волков, а сам присаживается рядом со своим первым оруженосцем, начинает впотьмах искать и ощупывать руки и сразу, сразу натыкается на липкую деревяшку.
Старый арбалетчик едва нащупал это — и по богатому оперению понял: то был болт, который зовётся ламбрийское шило. Узкий, длинный, калёный наконечник, предназначенный для пробития кольчуг и стёганок. А вблизи — и плохого железа.
— Свет! — снова со злостью требует генерал. — Кляйбер!
— Несу, несу! — откликается тот.
Принёс и, раздувая новую головешку, светит как может.
«О Господи!».
Случается такое, редко, но случается, что не очень-то хороший арбалетчик делает удивительный выстрел. В полной темноте, едва разглядев огонёк на соседней занятой врагом башне, кинет на свет болт в надежде, что повезёт и снаряд нанесёт хоть какой-то урон врагу. Казалось бы: да разве такое выйдет, разве так можно выстрелить? А вот и бывает… Одни болт из двадцати, а может и из пятидесяти, кинутый наудачу, но свою цель да сыщет.
Болт ударил Хенрика как раз в ту руку, которой он держал головешку. Генерал сразу понял, что дело плохо. Снаряд размозжил в кисти почти все кости, кроме той, что вела к мизинцу, проткнул руку насквозь, выбил из пальцев головешку и остался в руке. Но достать его из руки было несложно.
— Крепитесь, друг мой, — говорит Волков, пытаясь разглядеть перепачканный кровью болт в разбитой руке оруженосца. — Надобно вытащить его.
— Хорошо, сеньор, — отвечает Хенрик. — Давайте, я потерплю.
— Кляйбер, свети мне.
И кавалерист стал, как мог, светить ему, то и дело покачивая головешкой, чтобы вызывать пламя.
Проталкивать болт вперёд смысла не было, наконечник-шило намного тоньше древка снаряда. И генерал просто взял болт за оперение, потянул и вытянул его назад. Бросил на пол…
— Кляйбер, да свети же!
И стал осматривать руку своего первого оруженосца. Да, он с первого раза всё оценил правильно. Рука была изрядно разбита. Но большой палец и мизинец были в порядке.
— Держать оружие… — говорил Хенрик, тоже разглядывая свою кисть, — в этой руке мне… мне, видно, уже не придётся.
Он тяжело дышал, обломки костей, видно, ранили плоть руки, из неё капала и капала кровь, обильно заливая одежду и доспех оруженосца, да и всё вокруг.
— Левой будете драться, — ответил ему генерал и обернулся назад. — Фон Готт, дайте воды. Воду принесите!
Тот сразу принёс воду и хотел было присесть рядом, но Волков, взяв у него кувшин, напомнил строго:
— Будьте при принцессе! Кляйбер, свет!
Он, как мог экономя воду, стал промывать рану. Смывал кровь, но она тут же набегала снова. Бежала она обильно, и рука молодого воина сильно распухла.
— Я сейчас, — произнёс генерал и встал. — Кляйбер, будь при нём.
Сам он подошёл к маркграфине, но прежде, чем заговорить с нею, приказал фон Готту:
— Фон Готт, принесите вина.
И когда тот ушёл, он присел на колено возле принцессы, и она, уже истомившаяся от неведения, спросила у него:
— Ну, что с ним?
— Рука плоха, и ему надобен хороший врач для того, чтобы сохранить хоть что-то от неё.
— Ах, как же то ужасно, он ведь так молод, — в её голосе послышались слёзы, — а сколько ему лет?
— Не знаю, не помню… — отвечал ей генерал. — Девятнадцать, а скорее, двадцать уже.
— Ах, как жаль его, — всхлипнула принцесса. — Ах, как жаль… Господи, я буду молиться о нём… Могу ли я как-то помочь ему?
— Я о том пришёл вас просить.
— О чём же, только скажите, что надобно?
— Вино, я хочу напоить его вином, так как боль в руке у него сейчас сильна, а вино, как известно, притупляет боль, — объяснял ей генерал и продолжал: — А ещё надобно немного материи, остановить кровь, так как она не унимаясь течет.
— Материи? — принцесса не поняла его. — Вы о моём плаще?
— Плащ шерстяной, шерсть не хороша для раны, — продолжал Волков и, увидав фон Готта с вином, сказал оруженосцу: — Дайте ему вина, пусть выпьет, сколько сможет.
— Да, генерал, — ответил тот и поспешил к раненому.
А генерал, уже и не думая стесняться, сказал маркграфине:
— У вас нижняя рубаха из хорошего холста, прошу вас отдать немного, одну полосу, чтобы я смог спеленать рану Хенрику, иначе он потеряет крови столько, что и шевелиться не сможет. А больше хороший материи нам взять негде.
— Одну полосу? — маркграфиня замерла. Но она не могла понять. — Что же… Но как я вам её дам?
— Я обрежу полосу по подолу, — объяснил Волков.
— Ну тогда конечно же, — женщина встала и чуть приподняла подол платья, — режьте.
Стилетом своим резать ткань ему было не с руки, и он крикнул:
— Фон Готт, дайте свой кинжал!
Оружие у этого человека всегда было в порядке, но даже острым кинжалом Волкову было непросто отрезать полосу плотной материи шириной в ладонь. А Её Высочество терпеливо стояла, подобрав подол, пока он резал. Наконец дело было сделано, и Волков подошёл к Хенрику, с руки которого уже натекла заметная чёрная лужа, и сказал ему:
— Крепитесь, друг мой, вам придётся потерпеть немного. Свети, Кляйбер!
— Да, господин, — отвечал кавалерист, размахивая головешкой, чтобы раздуть в ней ещё хоть немного пламени.