Вот! Вот что его смущало с самого начала, но он ещё не мог о том задуматься, не успевал…
Маркграфиня Винцлау недавно похоронила мужа, потом ездила на богомолье в далёкий монастырь, траур свой обмаливать, да ещё и заболела на обратной дороге. То есть женщина, много пережившая за последнее время и, скорее всего, истинно верующая, и вдруг стоит перед ним в таком открытом платье, и ладно бы просто платье, главное — на груди её нет… распятия.
«Как-то всё это странно, уж либо ты богомолица, что по монастырям ездит и траур по мужу выдерживает, либо придворная дама, что в полупрозрачном платье проезжим рыцарям кубки подносит с улыбками многозначительными».
И как только он вспомнил про распятие и про траур маркграфини, как в мыслях его медленно, буква за буквой, стало вырисовываться страшное слово…
Морок.
Морок! Именно морок. Ну а как же иначе? Как земные женщины могут красотой своей сравнимы быть с ангелами? Как могут они быть так прекрасны, что от них не хочется отводить глаз? А хочется тянуть к ним руки и прикасаться к их божественным телам.
«Наваждение. Господь милосердный, никак иначе!».
И тут он понимает, всё ещё глядя на улыбку маркграфини, что нужно от этой чаши, что поднесена ему, отказаться. Но вот сил и духу у него на то не хватает, чтобы вот так вот взять и сказать об этом напрямую… Понимание опасности у него уже есть, а вот сил отступить от края… Как отринуть чашу? Когда такая красота ждёт, что ты её вот-вот примешь… А принцесса Винцлау и вправду ждёт… И тут ему вдруг приходит в голову простая мысль, мысль такая лёгкая, что он находит в себе силы перевести её в слова, и он говорит:
— Маркграфиня, Ваше Высочество, окажите мне великую честь… Сделайте из чаши первый глоток…
А та то ли не расслышала его слов, то ли не сразу поняла… Красавица так и держит перед собой поднос и, продолжая улыбаться, спрашивает коротко:
— Что?
И тут, то ли пелена с его глаз начинает сползать, то ли силы разума стали возвращаться к генералу, и он уже увереннее, а главное, твёрже говорит принцессе:
— Уверен я, нет в мире слаще вина, чем после ваших губ, моя госпожа, — тут он ей кланяется, не сводя с красавицы глаз, — прошу вас, принцесса, сделайте первый глоток из этого кубка.
И вот тут улыбка почти сползла с лица красавицы, несколько секунд она просто стояла и смотрела на генерала, а потом поворотила голову к графине фон Тельвис, и в глазах у неё был немой вопрос: ну и что теперь мне делать?
А солнечный свет, заливавший залу, вдруг слегка померк, словно солнце заслонили тучи, и лица двух прекрасных дам потемнели, и повисла в зале необыкновенная тишина; и в этой тишине, в которой и лёт мухи был бы всем слышен, вдруг раздался знакомый для генерала щелчок.
И уж этот лёгкий и короткий звук придал ему таких сил, таких, каких не придала бы даже боевая труба, сыгравшая «атаку». И он знал, что могло так щёлкнуть… Это был звук взводимого курка пистолета, одного из тех, что лежали в сумке на груди фон Флюгена.
«Молодец мальчишка! Всё верно понял, всё правильно оценил!».
И вот то, что его люди с ним и что люди те проверены в делах неоднократно, ещё больше добавило ему сил. И тут уже генерал видел, как растворяется морок, в котором он пребывал до сих пор, как уходит наваждение… Особенно после того, как графиня фон Тельвис сказала маркграфине:
— Дорогая принцесса, так отпейте из чаши, раз гость о том просит.
И вот пелена совсем сошла с его глаз, и он увидал, как одна женщина удивляется совету другой:
— Что? Мне отпить?
Удивляется искренне, а первая продолжает её просить, и просит уже, кажется, настойчиво:
— Отпейте же, отпейте!
Последнее слово прекрасная графиня фон Тельвис почти прошипела, но в ответ получила невежливое, едва ли не грубое:
— Сами отпейте!
И при этом маркграфиня сунула поднос с чашей хозяйке дома: на, забери себе. И снова раздался щелчок, то фон Флюген, храбрый, но безалаберный оруженосец Волкова, взвёл курок и на втором пистолете. А сам генерал краем глаза увидел, как паж Виктор, тот, что весь изнежен и нагл, встал со своего стула и бочком, бочком уже медленно двинулся к выходу в боковые комнаты, из которых лакеи выносили кушанья.
«Мой шлем… Он у Хенрика…».
Волков не успел отвести взгляда от пажа — и даже не успел взглянуть на дам, между которыми разве что молнии не сверкали, как в зале тихо взвизгнуло колёсико пистолета…
Вссссынь…
И через секунду грохнул выстрел…
Пахх…
И пороховые искры разлетаются в разные стороны, клубы дыма накрывают генерала сзади, а на щеку ему падают горячие, липкие капли… Волков, вытягивая из ножен меч, сразу обернулся и увидал развороченное выходом пули лицо коннетабля земли Тельвис; на месте его левого глаза и левой скулы багровела страшная, разорванная рана, сам он выронил из руки кривой кинжал, а потом колени его подогнулись, и он рухнул на ковер замертво.
— А-а-а!.. — взвизгнула маркграфиня и отбросила серебряный поднос вместе с золотой чашей. — Он убит! Убит!
— К оружию! К оружию! — тут же заорал граф, срываясь на фальцет. — Все сюда… К оружию! На них, на них, все…
А не успел генерал вытащить свой меч, как хлопнул и второй выстрел. И теперь Волков видел, в кого стрелял фон Флюген, это был один из сержантов убитого коннетабля…
И тут уже меч Волкова был высвобожден… И стало всё вдруг просто и ясно. И никаких баб-ангелов, никаких особых красот вокруг, пошло обычное дело, к которому генерал был приучен с самых юных лет.
— Хенрик! Где мой шлем⁈ — рявкнул Волков и встретил одного из бегущих на него с отнюдь не кухонным тесаком лакеев, встретил прямым уколом в брюхо.
Высоко и звонко завизжала женщина, и этот её визг уже не походил на звон серебра. А могучий фон Готт просто отбросил одного из лакеев на сервированный стол, опрокидывая один из стульев, а за ним и посуда полетела на пол.
— У меня! — кричит Хенрик, одной рукой держа шлем, а другой доставая из ножен оружие. — Секундочку, сеньор.
А вот сержанта фон Флюген застрелить не смог, мальчишка плохо прицелился, и пистолетная пуля…
Пахх…
… ударила того в грудь, но, конечно же, кирасу не пробила, и здоровенный сержант тут же кинулся на оруженосца Волкова с кривой саблей. Фон Флюген не успел выхватить свой меч и первый удар сабли отвёл пистолетом, а тут к нему на помощь подоспел и Хенрик. Старший из оруженосцев уже выхватил оружие и сразу нанёс удар, быстро рубанул сержанта в открытое лицо и попал, тем самым отведя, казалось бы, от фон Флюгена опасность, но…
Второй сержант, стоявший чуть сзади юного оруженосца, рявкнул громко:
— Людей! Зовите сюда людей снизу! Всех сюда!
И сразу умелой рукой и чеканом на длину рукояти раскроил фон Флюгену не защищённый шлемом затылок.
Храбрый мальчишка запрокинул голову, выронил пистолет и умер ещё до того, как упал на ковёр рядом с убитым им коннетаблем.
— Дьявол! — орёт фон Готт. — Фон Флюген убит!
Генерал лишь раздражается, но скорее от интонаций своего оруженосца:
«Болван! К чему это?».
И зло кричит ему в ответ:
— Так отомстите за него!
Глава 3
Фон Флюген убит. И это в любую другую минуту обожгло бы сердце барона, но не сейчас… Который это был по счёту близкий для него человек, убитый на его веку, вот так погибший в бою? Какой по счёту товарищ так безмолвно и быстро умер на его глазах? Пятый? Десятый?
«Впрочем… Уж лучше так, чем умирать неделю с дырой в животе!».
Подсчитывать павших товарищей у него не было времени, тот самый лакей, которого он пытался проткнуть, оказался вовсе не таким уж и простым противником. Барон едва не выронил свой меч, когда тот, вместо того чтобы почти без сопротивления проникнуть в мягкое чрево врага, вдруг налетел на что-то твёрдое под одеждой.
«Кираса? Они тут все в кирасах, что ли? Готовились, ублюдки, к нашему приезду».
Барон прекрасно понимал, что у него не защищена голова, и именно по голове, дурацким ударом сверху, атаковал его лакей с кирасой под одеждой. Волков принял его оружие на левый поручень, легко отвел и нанёс свой удар. Удар был быстрый, почти без замаха, короткий и секущий…
Теперь-то он знал, куда бить. Левое бедро мерзавца не было защищено, и бритвенно-острый, недавно точенный фон Флюгеном клинок сразу рассёк ткани бедра до самой кости.
— А-а-а-а!.. — заревел лакей и второй раз попытался всё тем же глупым ударом достать голову барона.
И только Волков сделал шаг назад, чтобы уйти от удара, он тут же боковым зрением заметил нечто совершенно белое, что двигалось справа от него, рядом со столом.
Барон не собирался упускать этой возможности, он быстро оборачивается… Конечно же, это был паж Виктор, который за суматохой схватки пытался выбраться из залы…
Ну уж нет…
Волков делает длинный шаг и колет наглого сопляка в левое бедро сзади… не сильно… не дай Бог изуродовать такие красивые ножки. Но едва острое оружие коснулось белых чулок пажа, как по ноге юнца обильно заструилась кровь…
— О-о… — застонал наглый паж, хватаясь за рану. Он повалился на ковер к посуде и мебели, которая уже там валялась… И запричитал уже совсем не нагло: — Мой господин… Я ранен! У меня кровь!
«Ну вот, наглый мерзавец, и тебе немного досталось».
Но Волков тут же вернулся к своему злобному лакею, который скорее всего и лакеем-то не был, а тот в это время пытался убраться из залы, с трудом при этом переставляя ногу и заливая всё вокруг кровью.
Два шага, и удар в шею сзади прервал его бег. Фон Готт к тому времени, сноровисто работая, как забойщик на бойне, своим клевцом и помогая ему баклером, спокойно и деловито размозжил головы двум лакеям и уже занимался третьим…
«Вот что значит турнирный боец».
А вот Хенрик не без труда отбивался от двух сержантов, у одного из которых было разрублено лицо, и ещё одного очень напористого лакея. Вот туда, туда-то и поспешил Волков и, пользуясь появлением из-за спины, ранил ещё раз уже истекающего кровью сержанта, ткнув меч ему в левую подмышку.