«Ладно, обыщем замок, так сама придёт сюда и возьмёт, что ей нужно. И заодно помоется тут. Если, конечно, воду найдём».
— Генерал! — донеслось снизу, со двора. Кажется, это был Нейман. — Господин генерал!
Барон прошёл к балкону, заглянул вниз и без слов всё понял. Перед Нейманом на телеге сидел человек, по одежде вида воинского, но без доспехов, и был он ранен, нога у него от колена и до паха была завёрнута в запачканные тряпки, а рядом с ним стояли два солдата.
— Пленный! — прокричал Нейман, увидав Волкова.
— Иду! — отозвался тот.
Это было кстати, и он стал спускаться вниз. А когда спустился, один из солдат сразу доложил:
— В людской, под лежанками прятался.
— Имя? — спросил генерал, оглядывая раненого с ног до головы и отмечая, что у того хорошая одежда и башмаки, и отличная стёганка. А ещё он видел, что у пленного нет распятия.
— Иржи Корак — ответил солдат сразу.
— Иржи Корак… Нездешнее у тебя имя, солдат, — заметил генерал. — И кто твой командир, Иржи Корак?
— После того как вы убили коннетабля, стал сержант Новотны, — теперь все слышали отчётливый восточный акцент раненого.
— Эгемская сволочь, — заметил один из солдат, что нашёл пленного.
— Вы тут все из Эгемии? — уточнил Волков.
— Нет, не все. Половина примерно… было. Многих вы побили.
В это время один из солдат, видимо, посланный Нейманом, принёс генералу табурет, и тот, усевшись в тени балкона, продолжил:
— Далеко вы забрались от своего дома. В Эгемии работы было не найти, что ли?
Солдат вздохнул, прежде чем ответить:
— Фаркаш обещал два талера в неделю, прокорм и обувку за гарнизонную службу, а у кого нет брони, тому кирасу и шлем за свой счёт. У нас таких условий никто не предлагал.
— Доспех, обувку, да ещё восемь талеров в месяц! — удивился солдат, стоявший рядом с пленным, а после ткнул его в ухо кулаком. — Сволочь! Нам платят за войну пять. И башмаки у нас свои.
— Польстился, значит, на серебро, — резюмировал генерал. — А что же за служба у тебя была, что ты делал за такую деньгу? У нас такие деньги доппельзольдер получает, так он в бою в первый ряд становится. Неужто просто караул на воротах в замке нёс?
И тут уже пленный отвечать не торопился. Он молчал. И тогда генерал продолжил:
— А распятие твоё где?
Всё тот же говорливый солдат взглянул повнимательнее на раненого и даже дёрнул того за ворот рубахи, чтобы убедиться, что на нём нет креста. И, убедившись, заметил со злорадной удовлетворённостью:
— Еретик, собака! — после чего снова сунул кулак пленному, на сей раз в рёбра, да и усилия прибавил.
Тот вздрогнул всем телом и поморщился.
А генерал уточнил у него:
— Ты лютеранин?
— Нет, — покачал головой раненый. — Просто Фаркаш сразу сказал, ещё когда нанимал нас, чтобы распятий не носили.
— И ты не удивился?
— Да деньги нужны были, — пробурчал солдат.
И тут первый раз заговорил Нейман:
— Фаркаш вас издалека нанимал, чтобы местных крепче в узде держать?
— Да никакая им узда тут не нужна, местным этим, — говорит солдат тихо, — у них лишь один день барщины в неделю. Дорогу ремонтируют да мосты, и всё. Так и сами понимают, что дорогу ремонтировать нужно, они тоже с неё кормятся.
— Громче говори! — требует Волков.
— Местный мужик своими господами доволен, — раненый говорит, как и просили, уже заметно громче. — Да и вся челядь тут из местных, сами приходили, на работу в замок просились.
— Значит, господ не боялись? — уточняет генерал и продолжает: — Не понимаю — живёте тут мирно, тихо, мужик барином доволен, с одной стороны горцы не одолевают, с другой стороны богатый город Туллинген, тоже соседи мирные; так отчего же платили тебе восемь монет в месяц? Как за хорошую войну. За что?
Пленный только вздохнул, всё было ясно, что ему не хочется отвечать на этот вопрос: ну платили и платили, чего тут спрашивать.
Но это Волкова не устраивало, и он делает знак солдату, тому самому, что проникся допросом и с удовольствием участвует в нём: что-то ублюдок скуксился совсем, а ну-ка, приятель, взбодри его подлеца! И движения пальца генерала было достаточно, чтобы солдат с удовольствием, почти без замаха, своим крепким солдатским кулаком дал пленному под правые ребра.
— Ох, — дёрнулся тот от боли и согнулся. — Ё-ё…
А солдат и говорит ему:
— Ещё и не так ёкнешь, если не будешь господину генералу отвечать. Ты его, брат-солдат, лучше не зли, а то шкуру с тебя снимем, уж поверь мне, брат-солдат, снимем. Уж таких, как ты, тех, что распятия не носят, не помилуем.
Глава 26
А Волков решил узнать о другом. И пока солдат собирался с силами после удара, он и спрашивает:
— Тебя не взяли с собой, потому что нога поранена, а почему же других забрали? Раненых должно быть больше, и ранения у многих были тяжелее, отчего их забрали, а тебя оставили?
И тут, к удивлению всех присутствующих, раненый и говорит:
— Так никого из раненых господа с собой не взяли.
— Не взяли? — Волков почему-то не удивляется этому и спрашивает: — А где же они все?
— Да… пришёл этот дьявол, Пидокки с сержантом, и сказал нашему корпоралу, что раненых с собой брать не будут, дескать, через ход и по тропе они всё равно не пройдут, и оставлять их тут нельзя, чтобы они в ваши руки не попали. Корпорал сказал, что так дело не делается, а Пидокки ему говорит, мол, сами не сможете с ранеными управиться, так он дворовое мужичьё пришлёт, уж они-то смогут. Вилами и кольями всё сделают, уж не застесняются, — говорил раненый, и весь вид его выдавал в нём болезнь. Его лицо было мокро от испарины.
— И корпорал, значит, ваш решился? — интересуется Нейман.
— Решился, — кивает пленный, — дворовый мужик у господ лютый, под стать им самим. Пришли мужики дворовые и стали раненых во двор сносить.
— Это ими колодец забили? — догадался Волков; он как раз обернулся и поглядел на колодец — и увидел характерные чёрные пятна на мостовой вокруг колодца, на которые он поначалу не обращал внимания.
— Не знаю, — качает головой пленный. — Их выносили… ну, или выводили во двор, и всё. Криков не было, я не слышал.
«И я не слышал, и как кидали их в колодец тоже, впрочем… Через шлем да подшлемник много не услышишь».
— «Пидокки» — по-ламбрийски это значит «вошь», — как будто размышляет генерал, — кто это такой?
— Мелкий такой, — вздохнув, отвечает раненый. Кажется, ему было тяжело. То ли крови потерял много, то ли ещё что. — Он тут как домоправитель был у графа.
— Паж Виктор? — догадывается генерал.
— Да, да… Виктор, он любил, чтобы его так звали, но за глаза его прозывали Пидокки… Но если он такое услышит… одной бабе, что при булочнике состояла… она так его назвала, так он за это глаз ей выдавил, — рассказывал пленный нехотя. Может, он и вообще замолчал бы, да стоящий рядом с ним солдат… уж больно красноречив был у того вид.
— Значит, этот Виктор всем домом управлял? — продолжает генерал.
— Да, он тут всем командовал, иной раз и на госпожу мог прикрикнуть, я как раз их сопровождал, когда они ездили в Туллинген.
— На графиню? — не поверил Волков.
— Ну, он на неё рявкнул, когда она из кареты выходить не хотела. Не хотела в одном из трактиров ночевать, ну, он на неё и заорал. И граф ему ничего не сказал, а графиня и госпожа Агнежка сразу его послушались и спорить с ним не стали, — генерал заметил, что пленный про это всё говорит весьма охотнее, чем про свои обязанности по службе. — Он только с господином был вежлив. Он Фаркаша уважал. Ну и ещё вторую госпожу, Агнежку, тоже. Руку ей подавал, когда она из кареты вылезала, а графине никогда не подавал.
— А госпожа Агнежка… — генерал подбирает слова, — она тут кем была? Товарка госпожи?
— Не знаю я… — тут раненый начал морщиться, — господин, мне бы отдышаться немного, отлежаться, жар у меня, воды бы попить, я потом вам всё скажу…
Нет, нет, нет! Генерал только покачал пальцем — даже и не думай о том, но, понимая, что раненому нужна вода, сказал второму солдату, тому, что не бил раненого:
— Раздобудь ему стакан воды, — и хотел было продолжить, но тут появился сержант и обратил на себя внимание генерала. И тот поинтересовался: — Что?
— Господин, в подвале есть второй колодец, мы попробовали, вроде вода хорошая.
— Попробовали? — Волков поморщился. — Вот дураки! Принеси из того колодца ведро воды и дай выпить коню сначала. Говорю же, этот замок — колдовское логово… Один колодец они мертвяками закидали, а про второй забыли, что ли? Оставили нам, дескать пейте, пожалуйста, сколько влезет?
— А, ну да… — спохватился сержант. — А мы по глупости все напились, жара вон какая, пить то хотели давно.
— Больше из колодца никому не пить, — продолжил генерал и, махнув на сержанта рукой, добавил негромко: — Болваны.
— А вот ещё что, господин, — вспомнил сержант, — так комнаты с мертвяками есть, бочки с вином стоят, только они все разбиты, и там же мертвяки сидят рядом, а ещё есть такие мертвяки, что просто к стенам в коридорах кованы. Высохшие от голода или ещё от чего. Бабы… бабы всё больше.
Волков перевёл взгляд на пленного.
— Зачем же господа твои баб голодом морили?
— Голодом морили непослушных, — пленный говорил так тихо, что Волков его едва расслышать мог. Он опустил голову низко и, казалось, попытался слезть с телеги или упасть, но люди генерала ему не дали.
— А ну сиди, сиди, сволочь! — встряхнул пленного один из солдат. — Отвечай господину.
— А что отвечать-то? — спрашивает пленный через силу.
О, у генерала были десятки вопросов, он даже не знал с чего начать, но… Откуда этот солдат мог знать: как колдуны осмелились похитить принцессу? Зачем им это? Что за человек должен был за нею приехать? И поэтому он спросил:
— А вы знали, что за мною идёт большой отряд? И что если вы меня и убьёте, то мой полковник всё равно возьмёт замок?
— Так нам сказали, что вас прикончим… а после подойдут горцы. И пока ваш отряд тут, у замка, возиться будет, так горцы и подойдут, подсобят нам, к ним гонца послали, — морщась на каждом слове и переводя дух, отвечал пленный. А Волков и Нейман переглянулись: ого, вон как всё оборачивается. Одно дело графа какого-то потрепать, и совсем другое дело — с горской сволочью тут, в горах, биться. А раненый обливался потом, и прежде чем он продолжил, генерал начал спрашивать: