али всякие вещи, но уже не его.
Волков встал, подошёл к старухе и, глядя на неё взглядом тяжёлым, спросил весьма сурово:
— Слуги мои где?
Но старуха ему ничего не ответила, стояла, косилась на него, как испуганная кобыла и молчала. Рот разинула, дышала и молчала.
Солдат, что был при генерале, уже достал из сундука большую скатерть, начал в неё собирать вещи господина, а другой солдат схватил старуху и поволок её из дому на улицу.
Там, у конюшни, всё ещё сидели на земле две молодые женщины. И тогда Волков, забрав у солдата куль со своими вещами, подошёл к испуганной молодухе и положил его перед нею, а потом просто развернул, разбросал концы скатерти в разные стороны, словно предлагая молодой женщине посмотреть на его вещи. А сам, глядя на неё, и говорит:
— Это мои вещи, я их в ваших сундуках нашёл.
А она смотрит на те дорогие вещи с ужасом, глаза широко раскрыв. А генерал ей и говорит тихо:
— Не уезжали мои люди от вас. Убили вы их.
И тут уже девка не выдержала и заорала:
— А-а-а-а! — и сама при том уши зажимает руками, как будто крика своего слышать не хочет. — А-а-а! — и так орала, пока генерал, поморщившись, не сделал солдату знак: заткни уже её. И солдат дуру ударил по лицу несильно, для острастки: ну, хватит орать, хватит уже.
Тут с улицы во двор трактира вбегает солдат, подбегает к генералу и, как тот на него смотрит, сразу говорит:
— Госпожа интересуется, отчего стоим, скоро ли поедем? Можно ли выйти ей?
— Передай госпоже, что выходить не следует, скоро дальше поедем, — отвечал ему генерал, а сам смотрел, как из-за угла ещё один его человек вывел какого-то мужичка и ведёт его к командиру. Подвёл и говорит:
— Вот, господин, за свинарником таился, господин майор велели к вам его вести.
— Так, — генерал обернулся к мужичку. — Кто ты таков и почему от меня прятался? Ну! Говори же, подлец!
А мужичок-то молчит, он испуган сильно. И видя то, тогда вдруг заговорила та самая батрачка:
— То муж мой, Ганс. Мы батрачим у Бауэров.
— Отчего прятался?
— Так боялся он вас, — снова за мужа отвечает жена.
— Боялся? — и тут генерал вдруг становится ласков. Он вдруг, не брезгуя вовсе, кладёт руку батраку на плечо, отводит его в сторону и говорит ему:
— Ежели тебя принуждали к дурному, то ты не бойся. Расскажи, как было, и я, если ты не виновен, тебя наказывать не буду.
— А что же, господин, рассказать вам? — спрашивает батрак, он едва жив от страха.
— Расскажи-ка, кто убил моих людей, — просит, именно просит его генерал. — А то говорят мне, будто это твоих рук дело.
— Моих рук⁈ — восклицает мужичок удивлённо. — Да нет же. То не я, господин! — начинает говорить он быстро, спешит, будто боится, что ему не дадут оправдаться. — Истинно говорю вам — не я.
— А кто? — продолжает интересоваться барон.
— Господин, как перед Богом говорю вам, крови на моих руках нет.
— Так скажи, на чьих, ну… кто погубил людей моих?
— Так сам хозяин, — сообщает Ганс нехотя.
— Ну давай, давай, рассказывай, как было дело.
— А так и было, — начал всё так же нехотя Ганс. — Как вы отбыли с графом, так Бауэр и говорит: всё, постоялец, дескать, не жилец, графья его… то есть вас… изживут. И сам ещё смеётся. Говорил на вас, что вы глупец, раз согласились в замок ехать, как заяц в удавку сами полезли. Ещё говорил, что имущество у вас знатное, говорил, что таких карет, как ваша за всю жизнь не видел, и что кони у вас очень хороши. Что за всё это в Туллингене хорошую деньгу дадут. И говорит мне, дескать, неси, Ганс, палки и верёвки. Я говорю: какие ещё палки? А он говорит, мол, кровью дом пачкать не хочу, мы палками людишек постояльца побьём да верёвками придушим. А я ему говорю: зачем же это? А он мне говорит, что если я хочу с долгами рассчитаться, то помочь ему должен. Вот так вот… Должен помочь ему людишек ваших побить. И тогда, говорит, все долги твои закончатся, и пойдёте с женой куда знаете.
— М-м… И что же ты? — интересуется генерал.
— Так я говорю ему: нет. Мне долг отработать уже немного осталось, к весне, я считал, с женой управимся полностью, долг весь отработаем. А хозяин мне говорит: дурак ты был, дураком и остался. Иди, говорит, палки найди.
— И что же? Нашёл ты ему палки?
— А куда же деться? — вздыхает батрак. — Нашёл, — и тут же добавляет: — Но на ваших людей, господин, я не ходил. Клянусь душой своей бессмертной.
— А кто же на людей моих пошёл с твоими палками?
— Так сам Бауэр и сынки его, — отвечает ему батрак. — Молодого они, значит, убили, я его потом закопал за забором, у пригорка, а тот, что немолод, оказался не лыком шит, отбился от них и убежал. Убежал в горы, в кустах стал прятаться, и они его до ночи искали — не нашли. Наутро хотели в соседнее село к пастухам съездить, собак взять и с ними поискать его, так утром им лень стало. Или не до того им было, они вещи ваши смотрели поутру, а на следующий день уже карету собрались продавать. Бауэр старшего сына в город с нею отправил.
Вот так вот всё и прояснилось.
Глава 43
Молодая баба, сидевшая на земле у конюшни и до сих пор тупо смотревшая на шубу и другие вещи генерала, разложенные перед ней, подняла голову и, видно, по каменному его лицу всё поняла. И заголосила с новой силой. Да так громко и так противно, что солдат, стоявший рядом, стал бить её по голове и по спине.
— Да, заткнись ты, заткнись, паскудная…
А генерал, случайно заметивший Дорфуса, что стоял тут же, говорит ему зло и громко, почти орёт:
— Всех мужиков на ворота, на перекладину.
— Повесить? — уточняет Дорфус.
— Нет, — раздражённо рычит генерал, — посадить! — и не менее зло говорит: — Всё тут сжечь! — и машет на строения рукой. — Всё, всё…
А батрачка, услыхав их разговор, вскакивает и кидается к нему, и, вся в слезах, падает перед ним на колени.
— Господин, господин, моего-то за что вешать, он от душегубства отказался, хоть ему и сулили всякое, и человека вашего хоронил по-честному, с молитвой, а ведь хозяин велел его отвезти и выбросить в овраг за пригорком, что к горам.
Волков немного думает, и ему кажется, что рассказы жены и мужа сходятся; и наконец указывает на батрака Ганса:
— Того отпустить. И вещи мои в карету мне отнесите.
И идёт к дороге, где в карете его ждёт маркграфиня.
— Господин, а может, пограбим? — вслед просит его один из солдат, оказавшийся радом. — Тут, видно, есть чего взять.
Волков на мгновение задумывается — всё равно солдаты идут быстрее, чем тащатся пушки — и говорит:
— Если только быстро, обоз держать из-за вас не буду; уходим, а вы делайте всё быстро и догоняйте.
— Барон, что случилось? — сразу интересуется маркграфиня.
Волков лишь вздыхает тяжело в ответ:
— Ничего, Ваше Высочество.
— Да как же ничего? Вы, как уходили, так лицом светлы были, а вернулись темнее тучи. Ну говорите же, что тут произошло? — Волков не хотел ей о том говорить; до того, как они остановились у трактира, принцесса пребывала в добром расположении духа, к чему портить его дурными вестями? Но в каждом её слове слышалось такое участие и такой неподдельный интерес, что он не посмел отмолчаться или соврать ей.
— Людей моих, двух моих слуг, что я оставил тут, когда меня пригласил к себе Тельвис, — убили. Вернее, одного убили, а второй сбежал, но уж и не знаю, выживет ли он тут, в этих горах.
— Убили? — ужаснулась принцесса. Она даже руку к груди прижала. — Но за что? За то, что они были вашими людьми?
— Нет, убили их за мою карету и моих лошадей, кони у меня были дорогие, а карета самая новая из всех новых, жена себе купила совсем недавно, — объяснил он.
— Значит, то были не Тельвисы?
— Нет, обычный трактирщик с сынками своими.
— Господь милосердный, — она перекрестилась. — Так, значит, то был трактирщик?
Волков выглянул в окошко, махнул рукой Брюнхвальду: командуйте в дорогу, и вернулся к Её Высочеству.
— Я нашёл в его сундуках свои вещи, а его батрак рассказал, как было дело. Сказал, что старший сын погнал карету в Туллинген. В общем, всё стало ясно.
Она смотрела на него и качала головой:
— Понять не могу, как они посмели напасть на людей такого знатного человека?
— Они думали, что я из замка графа уже не выберусь, — пояснил генерал. — В общем, дело обычное.
— Обычное? — она смотрела на него с удивлением. — Какое же то обычное дело?
Волков усмехнулся невесело.
— Ещё в молодости один умный человек, посылая меня с донесением в другие земли, учил меня выглядеть бедным, деньги никому не показывать, седло иметь старое, как и одежду, и не выбирать в дорогу хорошего коня. Он говорил мне, что каждый третий трактирщик на большой дороге — закоренелый душегуб.
— Вот как? — опять удивлялась принцесса.
— Да, он убеждал меня, что за каждым таким трактиром есть тайное кладбище, где лежат непричащённые, неуспокоенные.
— О Господи! — женщина стала креститься.
— А я был молод и смеялся над его страхами, дескать, что мне сделает какой-то жирный трактирщик, коли я при оружии и в силах. А мой учитель и говорит мне, что никакой трактирщик со мной и драться не будет, а опоит меня зельем и придушит спящим.
— Пресвятые угодники, — она молитвенно складывала руки. — Неужто сие правда, про трактиры, — потом она взяла его за руку.
А генерал стал смотреть в окно на удивительные пейзажи, на горы в лесных рощах, на скалы белые, на долины и ручьи, что те долины пересекали. И было всё это залито южным горячим солнцем и оттого удивительно красивым. Но генерал видел здесь совсем другое и говорил негромко:
— Подлое место, подлое. Правильно вы, принцесса, сказали нет тут праведных. Да и с чего им тут быть, коли господа здешние таковы? У рыбы, то всем известно, гниль в голове начинается. Господа — упыри кровавые, вот и народец у них душегубы сплошь.
— Что вы говорите, барон? — не расслышала его слов маркграфиня.