— Так за кем надобно проследить?
Тут и Сыч взглянул на генерала: да, за кем?
И тогда Волков ответил:
— Есть в городе один важный человек, зовут его Хаанс Вермер, знаешь такого?
Он не ожидал, что мальчишка просто покачает своей непричёсанной головой и ответит коротко:
— Не-а…
И в этом его быстром ответе не было и намёка на размышления или хоть на какую-то хитрость. Парень и вправду не знал главного еретика города. Волков даже удивился:
— Не знаешь?
Но Ёган опять покачал головой: нет. И генерал подумал, что не будет объяснять ему, кто это, и продолжил:
— Этот человек… Он живёт на улице Жаворонков в самом прекрасном доме. Тот дом новый, у него большие окна, ты сразу его узнаешь.
— И за это вы дадите мне полталера? — уточняет парень.
— За каждый день, что ты будешь за ним следить, ты будешь получать полталера, — обещал генерал.
— Так с утра и начну, тянуть не буду, — произнёс мальчишка весьма решительно, видно было, что предложенные Волковым деньги очень ему нужны.
— Ты не проспи только, — сказал Волков, — думаю, что встаёт этот Хаанс Вермер рано.
— Насчёт этого будьте спокойны, — как-то совсем уж по-взрослому отвечал мальчишка, — молочник Гойдрих иной раз просит меня подсобить, потаскать его тележку, так я встаю сам, даже до петухов. Ухожу, когда мать с сестрой ещё спят.
— Ну, дай-то Бог, — произносит генерал и тут же спрашивает: — Так ты всё запомнил?
— Да уж запомнил, человек тот Хаанс Вермер, на улице Жаворонков самый красивый дом — его. Надобно походить за ним да посмотреть, как он день днюет да ночь ночует, невелика и работа.
— Дурень ты, — вдруг заговорил Сыч, который молчал почти весь разговор. — Тут не в том работа, чтобы ходить да глазеть. Тут хитрость в ином.
— Так в чём же? Скажите уже, господин купец, — отзывался паренёк.
— Да в том, что ты должен видеть его, а он тебя нет, — объяснил Фриц Ламме. — Не должен он знать, что ты за ним следишь. Ни знать, ни видеть тебя не должен. Ясно?
— А, ну, ясно, — понимал мальчишка.
— Капюшона не снимай; если есть плащ, так то накинь, то сними, в руке неси; быстро за ним не бегай, но и не плетись, чтобы не потерять; коли он встанет, так ты тоже встань, смотри на лавки или вывески, — кажется, Фриц мог многое рассказать пареньку, — как зайдёт в какой дом — так ты непременно узнай, чей тот дом, кто в том доме проживает. Будь хитрым и внимательным, всё запоминай, дело-то непростое. В этом деле глупый да ленивый не прокормится.
— Уж понятно, — кивал малец, — раз платят полталера в день, ясно, что не за просто так.
— Зато умный и проворный всегда при хлебе будет, — говорил ему Сыч и, кажется, надумал немного похвастаться, — вот, к примеру, хоть на меня взгляни…
Но развить свою мысль он не успел, так как мальчишка и вправду взглянул на него с прищуром и говорит:
— Так вы же, господин Зальцер, вроде говорили, что вы купец?
Тут Фриц Ламме и замолчал, только глядел на мальчишку с укоризной, а сам думал, что бы тому ответить.
А Волков усмехнулся и подумал: «Иной раз Сыч на редкость умён бывает, а иной раз… дурак дураком!».
А мальчишка-то ему понравился. Но на этом они с ним распрощались, сказали, чтобы шёл отдыхать, так как завтра у него был непростой день. А тот согласился с этим.
На следующий день он никуда не торопился, долго завтракал, сидел у жаровни и у лампы с книгой — читал, затем поговорил с хозяйкой, обсудил растущие цены на стирку и на фуражный овёс и велел седлать лошадей, когда уже начало светать.
А утро выдалось на удивление тёплое и сухое, посему генерал откинул плащ, демонстрируя всем встречным свой прекрасный костюм, поехал по улице и остановился, чтобы ещё раз осмотреть самый красивый дом на улице. Потом, выяснив, где находится старая тюрьма, поехал к ней, нашёл, где у ручья стоят чаны для стирки. У ручья и вправду пованивало мочой, особенно сейчас, когда солнце стало заметно припекать. Там он остановился, чтобы поглазеть несколько мгновений на работающих у чанов женщин.
А прачки, естественно, тоже стали поглядывать на него, с присущей женщинам едкостью интересоваться:
— А не нужно ли что постирать такому знатному господину?
— Или, может, господину надобно что-нибудь окромя стирки? Там мы всяко можем помочь!
Женщины, полоща бельё в ледяной воде, умудрялись ещё и смеяться, и он, посмеявшись вместе с ними, поехал со всеми своими людьми в казармы. А по дороге говорил Хенрику:
— Запомните это место, может статься, что вам придётся сюда приехать, перекинуться словом с некоей прачкой Ирмой.
— С прачкой Ирмой? А сейчас она тут была? — интересовался оруженосец.
— Понятия не имею, — отвечал генерал.
А в казармах оживление, что-то происходило. И генерал поинтересовался у дежурившего сегодня Лаубе: «Обед, что ли?». Хотя для обеда было ещё рано.
— Нет, господин генерал, поп пришёл, сказал, что вы его прислали. Вроде толковый поп. Он проповедь прочитал, про Иова. Интересно было послушать. Да и солдатам он пришёлся по душе. Теперь причащает их.
Это событие порадовало барона; он пошёл в казармы, чтобы поглядеть, как там солдаты, и увидал, что отца Доменика окружили его люди, а тот что-то говорит им. А потом, увидав генерала, он стал пробираться к нему.
— Здравствуйте, добрый господин.
Волков же специально просил у него руки для поцелуя и, поцеловав, отвечал:
— Я очень рад, святой отец, что нашли вы время для моих людей. Спасибо вам.
— Ну что вы… Не нужно благодарности, то долг мой, — отвечал отец Доменик. — Солдаты ваши соскучилась по слову пастырскому, слушали с интересом. Жаль, что не успел всех причастить, уж больно много у вас людей.
— Так приходите завтра, — говорил генерал, провожая монаха к выходу. — Если, конечно, будет вам угодно.
— Будет, будет, — обещал монах.
Они остановились, выйдя из ворот двора. Казармы располагались в хорошем месте, и небольшая, относительно чистая площадь перед воротами казарм была всегда полна народа. Теперь мимо них проходили люди, некоторые из которых кланялись отцу Доменику, а тот кивком головы отвечал им и привычным жестом благословлял, продолжая тем временем разговор с генералом. — Завтра же приду, после утренней службы, всех, кого не причастил, причащу.
— Все будут ждать вас, святой отец, — генерал ещё раз наклонился и поцеловал оловянный перстень монаха. — И я тоже.
Это была отличная задумка. Волков, признаться, был доволен собой. Этот поп — добрый и уважаемый в городе человек, известный человек. Он прекрасно подходил для его плана, для этого он и вышел с ним на улицу. Генерал был уверен, что их увидят горожане и по городу пойдут слухи, что отец Доменик ходит к нему в казармы. И многим это не понравится. В общем, всё пока укладывалось в его замысел идеально. Как и то, что вскоре в казармы приехали Максимилиан и фон Готт.
— Отчего же вы не в школе? — поначалу удивился генерал.
— Всё, занятия прекращены, — заявил оруженосец. — Сказано, что до понедельника ничего не будет. Мастер сказал, что пока турнир не кончится, учить не сможет, он теперь один из распорядителей турника и ещё и судья. У него и без нас дел много.
— Ах вот как? — эта новость порадовала Волкова.
— Да там и негде теперь упражняться, — поддержал товарища прапорщик Брюнхвальд. — Там теперь вдоль стены помосты для публики, места для судей, а весь остальной зал поделен на арены для поединков.
— Прекрасно, — заметил барон.
— Сыча там видели, — смеётся Максимилиан. — Ходил такой важный. Его хозяин школы под ручку водил, всё показывал ему.
— Ага, а тот головой кивал, — поддержал старшего товарища фон Готт. — Дескать, мне всё нравится.
— Надеюсь, вы не стали с ним здороваться? — насторожился барон.
— Нет-нет, — заверил его прапорщик, — мы всё помним, что вы нам говорили на сей счёт. Сделали вид, что его не знаем.
Глава 17
Ещё до конца дня приехал гонец из Вильбурга, привёз письмо от фон Виттернауфа. И в том письме барон без обиняков писал генералу:
«Ни аршина земли из владений герцога мошенники не получат. Они о том скулят уже давно. Хотят на правом берегу реки встать, то им дозволять нельзя. Там они будут сразу склады и пристани ставить и наших таможенников туда допускать не станут. И весь самый ценный товар, особенно серебро из Эксонии, будут пропускать через те пирсы и склады. Давно о том мечтают. А пока все дороги и все берега вокруг города наши, мы с них будем взымать пошлины и дорожные сборы в полной мере.
Но вы общайтесь с ними, попытайтесь очаровать, обещайте и обещайте всё, что они хотят, говорите, дескать, всё устроите. Говорите, что герцог вам благоволит и слушает вас, говорите, что как только будете при дворе, так всё уладите. Просите денег у них, чтобы дело пошло быстрее. Может, дурни городские вам и дадут несколько тысяч. Главное же — тяните время. Цу Коппенхаузен уже выехал в лагеря, первые деньги из казны получив. Молю за вас Господа нашего ежечасно. А насчёт скандала с сестрицей вашей не волнуйтесь, всё успокаивается. Герцог на неё уже зла не держит, а герцогиня и вовсе не злопамятна. Подпись, число».
Генерал закинул голову к потолку и закрыл глаза, так и сидел с письмом в руке. Думал:
«Легко барону советы давать, сидя в нескольких днях пути отсюда и ни за что не отвечая. Тяните время… Как будто еретики не понимают, что время не на их стороне, и не торопятся. Тяните время, цу Коппенхаузен выехал в лагеря… И просидит там до лета. А я буду сидеть тут и ждать, когда мне на голову свалятся несколько тысяч вражеских солдат во главе с отличным маршалом. И ведь хитрый Виттернауф всегда знает, что написать в письме, не зря он тут упомянул скандал с Брунхильдой, не зря… Так он намекает, что мне нужно стараться. Сидеть тут, стиснув зубы, и ждать, не сдавая города ни в коем случае, и тогда герцогиня точно позабудет про выходку моей «сестрицы». Забудет… Впрочем, кое в чём министр прав. Нужно будет нанести визит бургомистру. Показать ему свою беззаботность, мол, ни о каких складах за рекой и слыхом не слыхивал. Ни о каком приходе еретиков к Пасхе и знать ничего не знаю».