— А судьи-то на них оборачивались! — вместе с товарищем улыбался и Максимилиан.
Молодые офицеры с удовольствием ели ту еду, которая осталась после офицерского ужина, и увлечённо говорили:
— На что зрители и участники стали кричать им не менее злые ругательства. Обзывали их завистливыми неудачниками, — вспоминал фон Готт.
— И криворуким калеками, неумёхами и дебелыми бабами, что взялись за мужское дело, — добавлял Максимилиан, с усмешкой вспоминая дневные события.
И офицеры продолжали рассказ.
Среди зрителей вспыхнула перебранка, которую смотрителям турнира едва удалось погасить. После этого распорядитель даже запретил раздачу вина. И это почти помогло. Но в самом конце, после закрытия первого дня турнира и оглашения списка завтрашних участников, на выходе случилась толчея, и люди, столпившись в проходе, начали толкаться локтями, и тут уже служители не успели пробраться через толпу к зачинщикам, и случилась потасовка. В дело пошли кулаки.
— Я уж думал, что и до железа дойдёт! — уплетая клёцки в соусе, вспоминал оруженосец барона.
— И кто же дрался? — этот вопрос волновал барона больше всего.
— Так «арсенальцы», — объяснял Максимилиан, допивая вино.
— А с кем дрались, с «Непорочной девой»?
— Со всеми, кто не мил, — отозвался фон Готт. — Задиристые они, сволочи, как и все еретики.
Волков даже говорить боялся, вопросов лишних не задавал, словно не хотел спугнуть удачу. Всё складывалось на удивление хорошо, так хорошо, что о такой удаче он и мечтать не мог. Тем не менее, он хотел знать больше:
— Значит, «арсенальцы» остались недовольны тем, как идёт турнир?
— Очень недовольны, — отвечал ему Максимилиан. — Два очень хороших бойца из их школы уже выбиты из турнира. Один — это тот самый Рейнхаус, и второй… кажется, его звали Винклер.
— Да, — подтвердил фон Готт, — его звали Дитмар Винклер. Он выступал в категории «древко». Я видел два его поединка: и доспех у него хорош, и сам он неплох с алебардой.
— А вино ещё осталось к концу дня? — интересовался барон.
— Даже и не скажу вам точно, — Максимилиан попытался вспомнить. — Сами мы к бочкам не ходили, но раз их закрыли и никого к ним больше не пускали, значит, что-то осталось.
Так, за ужином, они просидели целый час, офицеры рассказывали ему разные подробности о турнире и смешные происшествия, пересказывали ему новые забористые ругательства, которые услыхали там, но ничего более, что его могло ещё заинтересовать, молодые люди уже не могли ему сообщить. И он отпустил их спать после того, как они наелись. Теперь же генерал ждал вестей от Гонзаго, но понимал, что так быстро он ничего ему не сообщит. И если что-то и будет, так в лучшем случае новость придёт уже утром.
Но новости в этот вечер его ещё ждали; он уже и позабыл про него, но когда люди уже улеглись и в казармах стало тихо, явился не кто иной, как Ёган Ройберг. Человек пришёл за своими деньгами; ночь, непогода — всё ничто, если этот парень решил получить свои деньги.
— Я зашёл к господину купцу, — мальчишка имел в виду Сыча, — думал, вы там будете, но его не было дома. Никто не открыл.
— Вот как? — барон немного удивился. До полуночи, конечно, было ещё далеко, но всё равно время было позднее. «Интересно, где этот болван шляется?».
— Вот я и пришёл сюда.
— Ну и хорошо, — генерал позвал кашевара и просил принести мальчишке хорошей еды. И пока еду собирали, он спрашивал: — Ну, сделал дело?
— Сделал, — уверенно отвечал мальчик.
— То есть всё прошло удачно?
— Всё прошло удачно, и про этого человека, ну, про того, о котором вы мне говорили, я всё вызнал, — тут кашевар поставил перед мальцом большую миску клёцок в коричневом соусе, да ещё и дал большой кусок отличного белого хлеба, какой едят офицеры.
Парень был такому угощенью рад и сразу схватился за ложку, стал есть, но видя, что барон ждёт его рассказа, начал говорить в перерывах между клёцками:
— Этот ваш судья, ну, что судил на турнире, он вообще не из нашего города.
— Мориц Вулле, — уточнил генерал.
— Да-да, — мальчишка быстро уплетал еду. — Мориц Вулле. Я как раз про него и говорю.
— Так, и откуда же этот Мориц Вулле?
— Он из Габерхольда, что в десяти верстах отсюда. Хотя я и не слышал про такое место. Сюда он приехал по приглашению своего дружка судить турнир.
— И живет он теперь у этого дружка? — спросил барон, сразу подумав, что это осложнит дело.
— Нет, он живёт в трактире «Старый конь», что на Колёсной улице.
— А откуда же ты узнал, что его пригласил на турнир друг? И что он из Габерхольда?
— А он в «Старом коне» с другими выпивохами болтал, они там все друг у друга спрашивали, кто откуда приехал, а я рядом сидел, вот и услышал.
— Молодец, — похвалил его барон и достал из кошелька потёртую монету. — Это тебе.
Парень, бросив ложку и хлеб, схватил деньги и сразу спрятал их куда-то под одежду. И тут же спросил с надеждой:
— А ещё работа будет? Или на том и покончим?
— Будет, будет, — обещал ему генерал. — Доедай давай, да поедем к купцу, к твоему дружку. Узнаем, вернулся ли он домой.
— Хм, — весело хмыкнул Ёган, — уж вы скажете, господин, — «к дружку». Господин купец мне не друг. Он вон какой человек знатный, а я вон какой простой и бедный.
Волков и вправду волновался, что с Сычом могло произойти что-то нехорошее, дело-то они затевали нешуточное, мало ли что могло случиться может, горожане что-то пронюхали, а могли и просто ограбить его, видя, как «купчишка» сорит деньгами. И лежит теперь Фриц Ламме, он же Фердинанд Константин, с перерезанным горлом в луже на грязной мостовой. И поэтому, на всякий случай, барон со своими людьми к дому, где проживал Сыч, сразу не поехал. Он теперь стал ещё осторожнее — после вчерашнего ночного происшествия и сегодняшних разговоров с судейскими чиновниками поневоле станешь аккуратным. Тем более зная, что горожане, сволочи, прекрасно слышат всадников на своих улицах и с удовольствием о том доносят.
— А ну-ка, Ёган, сбегай узнай, вернулся этот знатный купец домой или таскается ещё где.
Волков уже даже начал думать, что ему делать, если Сыча всё ещё нет, но тут вернулся мальчишка и сказал ему всего три слова:
— Купец дома, пьян!
Малец не ошибся, Сыч и вправду был весьма навеселе, он полез было обниматься, но генерал пьяных не очень жаловал и оттолкнул его слегка, на что Ламме ничуть не обиделся.
— Ах, экселенц, — он уселся за стол и стал разливать остатки вина из почти пустого кувшина, — что за день сегодня вышел весёлый! Давайте-ка выпьем понемногу, по самой малости.
— Угомонись ты, дурень, — Волков вырвал у него из рук кувшин. — Чего это ты веселишься? Что за день у тебя такой хороший вышел, чем он хорош? — у самого-то генерала денёк выдался ужасный, иной раз и в дни своих самых больших и тяжёлых сражений он волновался меньше, чем сегодня. — Ну, говори, дурень, чему радуешься?
— А что же не радоваться, коли день вышел такой хороший, — продолжал Фриц Ламме, — весь день я сижу, гляжу, и всё, оказывается, на этих турнирах такое интересное — драки, ор, ругань, едва не плевались друг в друга, а ко мне все с почтением, винцо на подносике: «вот вам, господин Зальцер», принесут сушёных груш и слив, и опять мне. Прибегут: не прикажете ли подавать кушанья, харчевня… какая-то там, уже и не вспомню, как называется… распорядителя присылает, чтобы у меня спросить, какие блюда, «что пожелаете, господин Зальцер». И все с тобой любезны, все ласковы.
— Вот ты и надрался от счастья! — констатировал барон.
— Надрался… Надрался это я вечером, а так-то я весь день почти трезвый был.
— А под вечер, значит, решил, что можно.
— Да уж больно люди хорошие вокруг были, всё купцы, у кого склады, у кого лодки свои, там и первый меняла в городе был, ну, мне так о нём сказали, то Арнольд Готфрид Фабиус, так мы с ним хорошо выпили после окончания… Я позвал на ужин всех господ, что были в ложах, и он тоже со мной пошёл… Мы с ним хорошо выпили…
— Да, я уже слышал про то! — не очень весело заметил генерал.
— Так он оказался неплохой парень; ставь, говорит, Фердинанд, тут свои лавки, склады ставь, вози сюда уголь, лес, ячмень из своего Фринланда, здесь всё это надобно. Всё, экселенц, — Сыч даже ладонью по столу начал стучать, — на всё тут цена хорошая будет. Вот я и подумал, экселенц, что ежели мы здесь обоснуемся, все ваши товары тут лучше продавать, чем в Малене. А я бы с женой сюда переехал, тут всем бы управлял. Хорошо бы торговля пошла у нас, экселенц…
— Ну да, ну да…, — кивал генерал и продолжал тоном насмешливым и даже злым: — Ты, видно, Фриц Ламме, и мешок под золото уже приготовил или сундук какой покрепче присмотрел.
— А что? — удивился Сыч такому обороту. — Я же говорю, этот Фабиус — отличный малый, он нам поможет тут обосноваться.
Тут уж генерал встал и сказал сурово:
— Ложись спать, купец Фердинанд Константин. Ишь как тебя заносить стало, едва имя это придумал — и уже возомнил себя купцом первой гильдии. Уже и жену сюда тащить собирается.
— Эх, экселенц, — продолжал бубнить Сыч, — не видите вы своей выгоды…
— Спать ложись, болван, — строго сказал Волков. — Завтра чтобы до рассвета на турнире был, завтра важный день, — он хмыкнул: — Фердинанд Константин…
— Да у вас что ни день, то важный, — Фриц Ламме расстроенно махнул на генерал рукой, — и что ни день, то всё важнее и важнее.
Барон вышел в ночь, на холодный и сырой воздух; слава Богу, с Сычом ничего не случилось, если, конечно, он по пьяной лавочке ничего лишнего не сболтнул этому Фабиусу или ещё какому собутыльнику.
Хенрик едет впереди, фон Флюген держит лампу. Два сержанта сзади. Ночь. Лошади тихонько цокают по мокрой мостовой. Улицы почти черны, лишь у немногих домов перед дверями горят лампы. Но всего этого он не замечал. Холод и сырость — ерунда. Барон был доволен. Фриц Ламме, при всей его дурости и неотёсанности, свою роль в его деле уже почти сыграл. И сейчас, кутаясь в плащ от холодного ветра, Волков думал лишь об одном.