Пока Томас наливает ему пахнущий на всю комнату кофе, пока ставит чашку со сливками, барон оборачивается к мальчишке.
— Про подопечного про твоего новости есть.
— Про которого? — уточняет мальчишка.
— Про того, что останавливался в трактире «Старый конь». Случилось с ним что-то, — продолжает барон.
— Случилось? — удивляется Ёган. — А что же?
— А вот ты мне и скажешь, — Волков не совсем доверяет Вигу и его банде: доверяй, как говорится, да проверяй. — Ступай туда да потихоньку выведай, что произошло с Морицем Вулле нынче ночью.
— А как же мне то выведать?
— А ты подумай, — говорит генерал. — Походи вокруг, может, что увидишь.
И тут, словно из забытья, возвращается Сыч:
— В каждом большом трактире есть мальцы всякие вроде тебя: поварята, разносчики, истопники; найди такого да дай пару пфеннигов, они тебе за пару медях всё, что знают, расскажут. А ещё за пару и проведут куда следует, и покажут что надобно.
— А-а…, — понял мальчишка, — а вы дадите мне несколько пфеннигов?
— Перебьёшься, — почти зло отвечает ему Фриц Ламме. — тебе задание дано, награда обещана, а уж как ты с своим делом справишься, так то твоя забота.
И генерал тут был согласен со своим помощником, и произнёс:
— Ступай; как всё выяснишь, так приходи ко мне, я буду при своих солдатах.
Мальчик вздохнул озадаченно и ушёл, хмурясь и глядя перед собой, как будто что-то пытался запомнить или придумать, а барон принялся накладывать сливки в чашку с кофе и поглядывать на своего давнего спутника, которому было, судя по его тяжким вздохам, не очень-то хорошо.
Глава 24
— Может, тебе кофе налить? — наконец спрашивает генерал, сделав пару глотков из своей чашки.
Сыч морщится, словно ему предложили какой-то страшной кислятины; он опять вздыхает и отвечает:
— Мне похлёбки куриной какой поесть малость… С потрохами… С пивом. Или ещё чего-нибудь такого.
— Томас, — говорит генерал, — пиво у нас есть?
— Только вчерашнее, господин, — сразу вспомнил слуга. — А супов мы не держим, вы же их не едите.
— Ну, принеси господину купцу пива, — распорядился барон.
— А может, горячего вина? — на всякий случай предложил слуга.
— О, — оживился Ламме и повернулся к Томасу — а ну-ка, парень, принеси мне винца горячего, а пока греешь, дай кружечку пивка, и пусть оно будет выдохшееся, всё равно неси.
Генералу пришлось подождать, пока Сычу принесут пива, пока тот, морщась, медленно, но не останавливаясь, выпил всю кружку, пока приходил в себя после этого. Волков молча попивал свой прекрасный и сладкий кофе со сливками, ожидая, когда же его помощник придёт в себя и сможет уже воспринимать его слова.
Этого пришлось ждать не так долго, уже после пива Сыч немного ожил и спросил в своей обычной чуть фамильярной манере:
— Так чего вы меня сюда притащили, экселенц?
— Судья Мориц Вулле.
— Кто это? — Фриц Ламме не сразу вспомнил, о ком идет речь. — А, судья с турнира?
— Болван, ты же должен его знать, ты же давал ему дублон, — напомнил барон. И тут же нахмурился. — Или, может быть, не давал ему золота?
— Давал, экселенц, — Сыч начинал приходить в себя, и теперь, когда Гюнтер поставил перед ним на стол стакан с вином, он всё быстрее возвращался в своё нормальное состояние. — Как же, как же… Вспомнил я его.
— Кажется, он занемог, — продолжил барон. — И на турнир не явится.
— А что с ним? — удивился помощник. — Какая с ним хворь приключилась?
— Рёбра и кости поломаны, — ответил генерал, — ну, если меня не обманули. Но сейчас не об этом разговор. Поедешь на турнир, а как начнутся поединки, приглядись: все ли судьи. И если хоть одного не будет, спроси у распорядителя, где он. Потом требуй, чтобы к нему отправили человека справиться, что с ним, отчего его нет на турнире. Понял?
— Так чего же непонятного: посмотреть, будет ли на турнире этот Мориц Вулле, если нет — так поднимать бучу.
Всё-таки Сыч был удивительный человек, он мог быть и ленивым, и деятельным, и туповатым, и на редкость сообразительным. В общем, умел быть разным, и теперь перед генералом сидел хоть и чуть хмельной уже до рассвета, но сообразительный Фриц Ламме по прозвищу Сыч.
— Поднять бучу, — повторил Волков. — Но только после того, как явится посыльный и расскажет тебе про то, что ночью неизвестные судье переломали кости.
— Значит, переломали?! — Фриц всё понял. Теперь он ухмылялся, видно было, что утренняя болезнь отпустила его. — А что же потом мне делать?
— Тогда ты попросишь распорядителя остановить поединки, — после короткого размышления начал генерал.
— Остановить? — удивился помощник.
— Да, остановишь и выступишь с речью.
— Я? С речью? — ещё больше удивился Фриц Ламме.
«А это хорошо, что он уже под хмелем, — думал барон, глядя на своего помощника. — так будет даже естественнее. Ещё запрещу ему пить, так он обязательно после этого добавит. И пусть. Пусть пьяный что-нибудь скажет про несчастного судью».
— Скажешь, что избивать судей — последнее дело, дескать, судьи — они от Бога. И что так никаких судей будет не найти, если каждый недовольный судейством будет охаживать их палками. Понял?
— А точно его избили? — Сыч всё ещё сомневался.
— Придёшь на турнир — поглядишь, все ли судьи на месте. Увидишь, что нет одного — так скажешь распорядителю, чтобы отправил к нему человека. Человек вернётся, ты его расспросишь. И если скажет, что судья лежит битый, так встанешь и выступишь перед всеми, — ещё раз и медленно, чтобы Сыч запомнил, проговорил все действия барон.
— Ну, теперь всё ясно, — Сыч допил вино, поставил стакан на стол, взял берет и встал. — Теперь мне нужно сделать так, чтобы все, кто будет на турнире, узнали про этот случай с судьёй.
Всё было верно, и барону добавить было нечего. Но он не отпустил своего помощника.
— Сядь-ка. Гюнтер, Томас, положите-ка еды господину богатому купцу, и пожирнее, а то его развезёт так, что он и вспомнить ничего не сможет, не то что сказать. А ты, Фриц, до окончания турнира больше не пей.
— Хорошо, не буду, — пообещал Сыч. Но уж как-то слишком легко он это сделал.
Теперь всё дело было за Вигом Черепахой и его людьми. Генерал чувствовал, как его затея набирает обороты и каждый следующий шаг будет важнее и опаснее предыдущего; это напоминало ему переход реки по льду, который он осуществил недавно. Те же ощущения. Уже встал, уже идёшь, уже видишь, как течёт вода под твоими ногами, но лёд ещё держит, а что будет впереди — непонятно. И назад повернуть, усесться на бережке и ждать чего-то — нельзя. Надо идти дальше. Он и пошёл, вернее, поехал, и приехал в расположение, а там почти никого из солдат — кроме кашеваров да кавалеристов, что вывели поить лошадей — во дворе и нет.
— Вилли, — окликнул генерал дежурного офицера.
— Да, генерал, — капитан подбежал к нему и помог слезть с коня вместо замешкавшегося фон Флюгена.
— А где все люди?
— Воскресенье же, — напомнил генералу мушкетёр. — Пришёл поп, все пошли его слушать.
Он уже и забыл про это, но дело было и доброе, и своевременное.
А главное, очень хорошо укладывающееся в его план. И генерал поспешил послушать воскресную мессу, что читал прямо в казармах отец Доменик. Попу сдвинули лавки, и он оттуда рассказывал притчу про пять дев разумных и пять дев неразумных.
И что удивило Волкова, так это то, что в речи монаха не было поучительного пафоса, а наоборот, причту про этих дев он окрашивал остроумными замечаниями, над которыми его облепившие лавки солдаты смеялись от души; толпа солдат была так плотна, что генерал и не пытался протиснуться поближе, хотя не все слова священника мог разобрать, а шутки святого отца доходили до него уже в пересказе других солдат, тех, что стояли ближе. Тем не менее и он, и Хенрик, и прибывшие с ним сержанты достояли и дослушали проповедь до конца. А потом он, показательно, встал в очередь на причастие почти последним, так как на пути к Господу не бывает первенцев. Барон смиренно выстоял всю очередь и, как положено, принял от отца Доменика кровь и плоть Христову, после перекрестился и спросил:
— Святой отец, не желаете ли присоединится к трапезе солдатской?
— Нет-нет, дорогой генерал, — отказывался монах. — Пойду.
— Понимаю, — кивал Волков, провожая его к воротам. — Мы не готовим постного, а ныне Великий пост.
— Нет, дело не в этом, — отвечал ему отец Доменик. — Меня ждёт паства, люди тоже хотят причаститься и исповедаться. А вам как воинам пост необязателен. Так что не кайтесь излишне. Ремесло военное с постом плохо совместимы.
— Уж это правда, — Волков дошёл с монахом до ворот и, выйдя со двора на улицу, опять, на глаза у многих прохожих, сняв берет, целовал монаху перстень. И просил благословения, которое и получил.
Брат Доменик ему пришёлся по душе. Определённо. Генерал даже подумал о том, что неплохо было бы его перевезти в Эшбахт. А ещё он подумал о том, что использовать в своих планах этого честного и праведного человека было не очень правильно, не очень хорошо.
Но тут же погнал от себя прочь эти мысли, так как найти на уготованную роль человека лучше было просто невозможно. Брат Доменик подходил для дела идеально.
Едва он вошёл во двор казарм, как увидал знакомую небольшую фигурку в грязной зелёной куртке с капюшоном. То был Ёган, и хоть мальчик его тоже увидел, встречаться, а тем более разговаривать с ним на улице барон, естественно, не захотел и ушёл в казармы. Ёган пришёл за ним и рассказал: судья Мориц Вулле и вправду поломан ночью. Били его жестоко. Рука сломана в двух местах, приходил костоправ, привязал к ней палку, ещё замотал судье рёбра, также у него разбита голова, и он лежит у себя в каморке и почти не встаёт.
Ну что ж… Генерал из этого сделал вывод, что с Вигом Черепахой и Гонзаго можно и впредь иметь дела. Они за свои слова отвечают. Сразу видно — честные люди.