— Может, мне к нему наведаться? — негромко спросил полковник, чуть наклонившись к Волкову: Карл хотел хоть как-то помочь, — думаю, что в данной ситуации ваш визит к этому горожанину будет небезопасен.
— Небезопасен? — спросил у него барон, хотя и сам понимал, что визит и вправду может быть ловушкой. А потом покачал головой. И так же тихо, как и полковник, стал отвечать: — Карл, я уже давно заметил, что враги, вынуждающие меня к чему-либо, ждут от меня шагов, которые им удобны. Но надобно в таких ситуациях поступать так, как они не ждут. И посему ни вы, ни я к этому мерзавцу не поедем.
— И что же мы предпримем? — спросил полковник. — Неужели оставим раненого Готлинга в тюрьме у этих жаб?
— Кто ж за нас в следующий раз будет страдать и воевать изо всех сил, если мы будем людей своих, людей, нам преданных, бросать в беде? Нет, мы этого так не оставим, — ответил старому товарищу барон и, уже взглянув на горожан, сказал: — Сие весьма прискорбно, и, видит Бог, мне решение моё самому не мило, — он сделал паузу, — вот только к бургомистру времени ехать у меня опять нет, да и самого его я в гости не жду. Но и оставлять своего человека, верного мне и раннего, в холодной тюрьме для меня немыслимо, и посему…, — он весьма невежливо указал на одного горожанина, который за весь разговор не произнёс ни единого слова, — вот вы, ступайте и скажите бургомистру, что двух вот этих господ, — он теперь указывал на тех, что вели с ним переговоры, — я задерживаю.
На лицах всех пришедших горожан тут же появилось недоумение: что? Вы задерживаете нас? А Карл Брюнхвальд только и смог произнести удивлённое:
— О-о!
Никто не ожидал такого поворота, а горожане даже и слов не находили, что на это сказать, поэтому продолжал генерал; он обращался к молчавшему весь разговор, к тому горожанину, которого отпускал:
— И сообщите бургомистру, что при всё моём уважении к нему я буду вынужден повесить двух этих господ на заборе моих казарм — вывешу их на сторону улицы, чтобы прохожие могли их лицезреть, — в том случае, ежели с моим сержантом случится что-нибудь дурное. Просите бургомистра держать моего сержанта в тепле и сытости, и чтобы врач у него бывал ежедневно, а лучше просите, чтобы он его отпустил, тогда и этих господ я отпущу тотчас, — и так как человек, к которому он обращался, изумлённо молчал, генерал уточнил у него: — Любезный, вам всё ясно?
Тот опять не нашёлся, что ответить, но головой покивал: мне всё ясно, всё!
— Ну так ступайте к своему бургомистру, — распорядился барон. — Ступайте и расскажите ему, как обстоит дело.
— Но как же так? Как же это вы? — к одному из горожан наконец вернулся дар речи.
Вот только генерал ему не ответил, даже и не взглянул в его сторону, а распорядился:
— Сержант, найдите помещение для задержанных господ, дайте им тюфяки, кормить их из кухни для солдат, жён к ним не пускать, но весточки передавать, — и тут он видит, что человек, который пришёл с этими господами, ещё не ушёл, а стоит здесь и смотрит на него удивлённо, и тогда генерал кричит на него весьма грозно: — Ты ещё тут? Почему не ушёл? Хочешь с ними остаться?
Писарь тут же поспешил к двери, а уже за ним сержант настойчиво стал провожать «гостей» из дежурного помещения. Карл Брюнхвальд, оставшись с генералом, наконец смог задать ему вопрос:
— Что? Начинаем?
— Да, Карл, как говорит хранитель имущества Вайзингер — маски сброшены, как говорили наши пращуры — Рубикон перейдён, — отвечал своем старому товарищу барон. — В общем, дело начато.
Тут в помещении появился фон Флюген:
— Господин генерал, вас капитан Нейман дожидается, желает видеть, примете его?
— Конечно! Зови его немедля!
Глава 33
Нейман был мрачен, смотрел на генерала хмуро, и тот поначалу даже подумал, что у капитана дело не вышло, но Нейман успокоил его короткой фразой:
— Сделано всё.
И Волков подошёл к капитану и положил руки тому на плечи.
— Церковь благодарна вам, услуга ваша велика.
Нейман что-то надумал сказать ему, но генерал уже шёл на двор, некогда ему было утешать да успокаивать, ведь дело было начато.
Вилли с отрядом и телегами отстал — уж больно генерал торопился на Кирпичную улицу и поэтому вскоре был перед небольшим храмом с дверьми в красивой резьбе. Он понял, что успел, так как у ворот толпились люди, но тут уже церемониться с горожанами генерал не стал. Хенрик и фон Готт растолкали людей и отпихнули церковного служку, что заслонял собой вход в церковь.
Волков снял берет с головы и, почти не прихрамывая, быстро пошёл по проходу меж скамеек, на которых дисциплинированно сидели и ждали несколько десятков прихожан, видно, успевших просочиться в храм после открытия. Он видел, что несколько церковников и женщин собрались в кучку невдалеке от амвона, а ещё он разглядел на камнях пола чёрные кругляшки капель, некоторые из которых были смазаны подошвами. Волков, подойдя к церковникам, негрубо, но уверенно отодвинул их в сторону и увидал лежащего на каменном полу на какой-то рогоже отца Доменика. Одна женщина и молодой монах вытирали тряпками кровь с его лица и рук; они подняли на генерала глаза, и сам пострадавший, в свою очередь, тоже увидал его и сразу заговорил негромко.
— Сын мой, не принимайте того близко к сердцу… — произнёс монах, но генерал его и слушать не стал.
— Что тут произошло? — почти закричал Волков. Никто из присутствующих не нашёл сразу, что ему ответить, и он спросил ещё громче, ещё резче: — Ну? Что молчите, господа монахи, отвечайте мне, что тут произошло.
— Да вот, — наконец произнёс один из монахов, — неизвестные покусились…
— Покусились? Кто? — крикнул генерал так, что тот монах, который отвечал ему, едва вымолвил:
— Так… Неведомо кто… К утренней службе… Мы пришли, а отец Доменик уже лежал у дверей собора. Весь в крови. Побит…
— Сын мой, — снова слабым голосом заговорил отец Доменик, обращаясь к генералу, — прошу вас умерить пыл, нет нужды беспокоить город, боюсь, что кровь может пролиться, не надобно этого.
«Что значит не надобно?!». Нет, в планы генерала пролитие крови как раз и входило, ведь без крови дела большие не делаются. И посему он и слушать монаха не стал, а спросил у присутствующих священнослужителей:
— А за доктором послали уже?
— Кажется, пошёл кто-то, — промямлил один из отцов церкви.
— Кажется? — рявкнул генерал, напугав отвечавшего. — Болваны! — и тут же закричал на весь храм: — Фон Флюген, скачите к капитану Вилли, у него есть телега, пусть немедля едет сюда. Фон Готт, разыщите врача, скажите, что отца Доменика избили, пусть торопится, — он оборачивается к церковникам, — А кто из вас звонарь?
— Я, — отвечает ему один из монахов.
— Давай, на колокольню лезь и звони изо всех сил. Звони так, чтобы весь город знал об этом подлом злодеянии.
— Сын мой, — снова заговорил отец Доменик, он даже руку поднял, чтобы остановить звонаря, но генерал снова рявкнул на весь храм:
— Беги уже, чего ждёшь?
И звонарь кинулся ко входу на колокольню. А сам Волков присел рядом с отцом Домеником и спросил:
— Святой отец, видели ли вы злоумышленников, смогли ли их запомнить?
— Нет, не видел я, — отвечал монах, — едва достал ключи, отпереть двери собрался, как меня бить начали. Сзади подошли, я в темноте и не приметил как.
— А может, сказали они чего?
— Ничего не сказали, молча начали, молча и докончили, — с придыханием отвечал святой отец.
— Вижу, что голова у вас разбита, а что ещё болит? — не отставал от него Волков.
— Голова не болит, а вот руку… Руку побили сильно, — морщился монах, — и в ноге правой боль.
— Ничего, ничего, раз голова не сильно болит, то и хорошо, а ноги да руки мы вам заживим, руки и ноги лечить в ратном ремесле — дело привычное.
Генерал не стал более ничего спрашивать, так как по храму уже звенел шпорами капитан Вилли и за ним грохотали башмаками несколько солдат, а впереди бежал фон Флюген.
— Сюда, капитан, раненый тут.
— Берите его, только легче, кости у него поломаны. — распорядился генерал, и солдаты аккуратно подняли монаха вместе с рогожей и под всхлипывания прихожанок понесли его из церкви на улицу. А тут, как раз вовремя, ударили и колокола на колокольне, зазвенели грозно и раскатисто, словно звонарь подгадывал к выносу болезного из храма. Толпа, уже собравшаяся у ворот церкви, загудела тяжко, и тут же среди людей заголосили женщины.
Барон вышел из храма вслед за солдатами и сразу сел на коня. К нему подошёл капитан Вилли и спросил:
— В казармы его везём?
Но генерал удивил его, ответив:
— Нет, везём его на центральную площадь, к кафедральному собору.
И пока Вилли отдавал распоряжения, Волков подозвав к себе фон Готта и фон Флюгена, приказал им:
— С этой улицы, с Кирпичной, мы свернём налево, не помню, как называется та улица, но в конце неё будет большой храм; так вот, возьмите с собой четверых солдат и устройте так, чтобы колокола на ней при нашем приближении звонили похлеще, чем на Рождество.
— А если звонари не захотят? — сомневался фон Флюген.
— Так сами на колокольню заберёмся, — решил вопрос фон Готт.
— Именно так, — согласился с ним генерал, — в общем, я хочу, чтобы по городу при нашем проходе стоял колокольный звон.
— Нам бы только знать, по каким улицам вы пойдёте, — с юношеским задором отвечал ему фон Готт. — А уж мы звон устроим.
— Я буду вам указывать, — обещал Волков.
Затевая всё дело, он уже тогда думал о том, что станет символом, знаменем этой его затеи. Тогда, сидя по ночам у себя в спальне перед печью и в бессоннице обдумывая свой план, он придумывал, чем возбудить людей посильнее. И разумно полагал, что делу пособит старое и проверенное осквернение храма. В прошлые годы, ещё когда он был в гвардии, когда войны с еретиками только разгорались, осквернение храмов и поругание святых мест было делом обычным. То делали, чтобы разжечь огонь вражды между еретиками и папистами. В те времена это отлично работало. Причём совершали подобное обе стороны. Нет ничего приятнее и действеннее, чем измазать фекалиями молельный дом проклятых кальвинистов или повесить за ноги пойманного монаха нечестивых папистов. Всё это тут же заканчивалось вспышкой озлобления. И теперь этот способ работал, но настоящим его успехом стало избиение праведного священника.