— Боже мой, Яночка! Я всё видела и слышала. Это кошмар! Он избил вас?
— Нет-нет, это не то, что вы подумали. Мы немного повздорили, — срывающимся голосом ответила Яна. — Не волнуйтесь.
Лидия Николаевна помогла Яне добраться до ванной и даже сделала ей расслабляющий массаж головы, после того как Яна вышла из душа.
— Как хорошо. Давно этого хотела, — поблагодарила Цветкова.
Яна обернула волосы полотенцем и пошла к Евочке, сменила ей памперс, напоила тёплым молоком, которое всегда давала дочке на ночь. А затем надела футболку с запахом парфюма Мартина и, как ей казалось, с каплей его запаха, ту самую, которую он снял с себя и отдал ей, и, свернувшись калачиком рядом с кроваткой Евы, заснула на диване.
Глава десятая
Мартин деликатно постучался в дверь кабинета режиссёра детского театра Кульбака.
— Разреши, Наум Тихонович?
Режиссёр радостно вскочил со своего кресла и пошёл навстречу гостю, раскинув руки.
— Кого я вижу! Какими судьбами, Мартин? Чем обязан?
Мартин подошёл к столу и почти рухнул в гостевое кресло.
— У меня к тебе дело, Наум Тихонович.
Наум Тихонович занял своё место.
— Я весь внимание.
— Наум Тихонович, к вам посетительница, — заглянула в кабинет секретарша.
— Пусть подождёт. Ну? Я весь внимание. — Режиссёр посмотрел на Мартина.
— Не нукай, не запрягал. Ты почему старика с выступлений снял?
— Не понимаю тебя. Такой культурный объект отгрохали! Бизнес-план на пятёрочку. Подожди… Какого старика я снял?
— Ивана Демидовича Головко, — пояснил Мартин, прикладывая ко лбу свой телефон, словно это кому-то и как-то могло помочь.
Наум Тихонович завис на несколько секунд, потому что не мог вспомнить, кто такой Иван Демидович. Наконец он сообразил, что речь идёт о Головко.
— Ты серьёзно? Ты лично пришёл просить за это чучело?
В этот момент дверь в кабинет резко распахнулась и влетела Яна. На ней были белая футболка с надписью по-английски «Мамочка всегда права», джинсовая юбка со стильно оборванным подолом и туфли на высоченных шпильках. Длинные белые волосы водопадом спускались по спине и достигали талии.
— Извини, Умка, я долго ждать не могу, — сказала она. — У меня к тебе дело неотложное.
— Яна? — изумился Наум Тихонович, которого в школе звали то «Нюня», то «Ума», то «Умка», в зависимости от ситуации. Яна выбрала еще самое невинное прозвище.
Мужчины одновременно встали, приветствуя даму. Яна несколько растерялась, увидев Мартина.
— Ты? Секретарша сказала, тут совещание.
— Присаживайся, — пригласил ее Наум Тихонович. — Ворвалась без приглашения. Это похоже на тебя, Цветкова.
Кстати, это похоже на вас обоих. Выпьете?
— Нет, — ответила Яна. — Я правда по делу.
А Мартин только поморщился.
Наум Тихонович просто на глазах расцветал.
— А вы точно не сговаривались, ребята, чтобы прийти сюда? Просто с интервалом в пять минут. «Пять минут… Пять минут… Это много или мало?» — пропел Наум Тихонович.
— Не надо петь, у тебя совсем нет голоса, — сказала Яна.
— И слуха, — добавил Мартин.
— А то я могу предоставить свой офис для ваших редких, коротких, сексуальных встреч. Мартин будет укрываться от своей девушки Оленьки, покорившей Питер, а Яна от своего сожителя, чешского князя. Много времени вам не дам, плату тоже не возьму по старой дружбе, но нервничать буду. Я все-таки люблю тебя, Цветкова, хотя мне так и не удалось тебя добиться…
— Наум, остановись. А то у тебя не только слуха не будет, но и ушей, — предостерёг Мартин.
— Ну, а что? Мы же друзья. Кто еще скажет правду? Было время, Цветкова, когда я сходил по тебе с ума, и это продолжалось очень долго. Я даже благодарен тебе за охлаждающий, абсолютно жуткий, равнодушный взгляд, который ввергал меня в ступор и заставлял шевелиться, чтобы достичь чего-то в жизни и изменить твоё мнение обо мне. Твоей благосклонности я не снискал, но, выходит, что всё, чего я добился, всё равно не без твоего участия произошло. Поэтому я и благодарен тебе и не благодарен одновременно…
Яна скрестила стройные ноги и откинулась на спинку стула, держа осанку.
— Даже не знаю, что тебе, Наум, ответить. Я не думала, что оставила такой серьёзный след в твоей жизни, а вот как раньше не хотела быть с тобой, так и сейчас не хочу.
— Вот судьба тебя и наказывает. Мать двоих детей от разных мужчин, а сама несчастлива в личной жизни, — сказал режиссёр.
— Я не знаю, откуда у тебя информация, что я несчастлива, запаха тающих свечей под моей кроватью я не чувствовала. И еще я никогда не измеряла счастье в мужчинах, в их присутствии или отсутствии, и количественном эквиваленте. А то, что я мать двоих детей, за это я, на самом деле, благодарна судьбе.
— Ты ведёшь себя очень самоуверенно, ты всегда такой была, — криво усмехнулся Наум Тихонович. — Но ты не понимаешь, что у женщин тикают биологические часики. Когда-нибудь ты уже так спокойно не войдёшь в закрытую дверь. И мужчины уже не будут тебя желать, как прежде, потому что вокруг будет много свежего молодого мяса, и ты не выдержишь конкуренции.
У Мартина после таких речей запотели очки, а Яна лишь поменяла положение ног.
— Во-первых, в твою дверь я вошла не как к мужчине, коим ты для меня никогда не был и не будешь, а как к знакомому и однокласснику. А этот статус, я думаю, не изменится со временем. Во-вторых, расчётливо распоряжаться своими биологическими часами я, к сожалению, никогда не умела, всегда жила сердцем. Ну, а в-третьих, если тебя интересует свежее и молодое мясо, то обратись к Мартину, он решил в своём клубе дать новую эротическую программу.
— Чувствую, ты в теме моих творческих планов, — отозвался Мартин и поправил очки на переносице.
— Мяско… — задумчиво протянул режиссёр. — А ведь кого-то тянет на кости. Сколько помню тебя, Цветкова, у тебя всё время коленки были в синяках и ссадинах. Смотрю, ничего не меняется.
Яна скосила глаза на свои побитые гравием коленки и поняла, что короткой джинсовой юбкой она их не прикроет.
— Так что ты хотела? — вернулся в деловое русло разговора Наум Тихонович.
— Хотела замолвить словечко за заслуженного артиста Ивана Демидовича Головко. Его сняли с ролей, артист пропадает. На пользу это никому не пойдёт. Ты режиссёр, вот и верни артиста на сцену, — озвучила свою просьбу Цветкова.
Куда смотрел Мартин, было непонятно из-за его темных очков. Смущала только появившаяся улыбка. А уж что он про Яну думал, так это вообще было не разобрать. Скорее всего, ничего хорошего.
А вот глаза Наума Тихоновича расширились до предела:
— Нет, вы что, правда сговорились? Вы смеётесь надо мной, что ли? Вы что, снова вместе?
— О чём ты? — не поняла Цветкова.
— А мы всегда вместе, — ответил ему Мартин.
— Он тоже пришёл просить за этого старого ловеласа! — пояснил Наум Тихонович Яне.
— Серьёзно? — засмеялась Яна. — Вы же вчера с Головко вдвоём остались. Понимаю… Понимаю, почему ты сегодня в тёмных очках. И ты попал под его чертовское обаяние? Организм-то хоть выдержал?
— С трудом, не настолько тренированным оказался, — честно признался Мартин. — Я не помню, когда в последний раз пил водку. Да ещё с пивом.
— Понятно всё! — воскликнул режиссёр. — А теперь ты решил за собутыльника заступиться. Нажаловался он тебе?
— А ты что упёрся? Ну, оступился актёр разок, — сказал Мартин.
— Оступился актёр?! Разок?! Вы серьёзно?! — округлил глаза Наум Тихонович. — Я сам из провинции. Да что там говорить, я из того же города, что и ваш забулдыжный друг. Но совесть-то надо иметь! Или как? Как только я связался с местным ТЮЗом, у меня сразу образовалась куча проблем! Раньше я с такими колоритными кадрами не работал.
В Москве, в Питере люди тоже с разным темпераментом и разными биологическими часами, но они, тем не менее, исполнительные, дисциплину соблюдают. А тут… траченные молью старухи, и ничего им не скажи! Одна — заслуженный пень России, вторая — вечная принцесса…
— Я бы попросил — как тебя там? Наум или Умка? Всё-таки контролировать себя. В этом ТЮЗе работают люди, и люди заслуженные. Не ты давал им эти звания. И среди них мать Яны, не забывайся, дружок, — предупредил Мартин.
— За свою маму я и сама могу ему табло начистить, — почему-то перешла на шёпот Яна.
— Нет-нет, Яна, извини! Тётю Валю я обидеть не хотел! К ней никаких претензий! Господи, как мы все ее любили! В любое время дня и ночи можно было завалиться к вам домой, и тебе обеспечено внимание, вкусные конфеты, чай и порция хорошей музыки. Она сногсшибательная женщина, я преклоняюсь перед ней. Но ваш Иван Демидович — это, я извиняюсь, крепкий орешек! Человек ничего не понимает. На него жалуются все мои сотрудники и весь обслуживающий персонал. Не жалуются только актёры его труппы, видимо, они к нему привыкли. Он постоянно пьяный, постоянно! Трезвым его никто не видел. Орёт громогласно, ржёт на весь отель, лапает всех горничных, не пропускает ни одной юбки в театре, ладно бы среди персонала, так он умудряется приставать к зрительницам! Прямо со сцены строит глазки, отходит от текста, диктует свой телефон — и всё это на детском спектакле. А уж когда его вырвало в хрустальный гроб во время спектакля, на это я закрыть глаза не смог, — развёл руками Наум Тихонович.
— Я понимаю, что он виноват, я даже не знала обо всех его проделках, — занервничала Яна.
Мартин снял очки, и они встретились глазами. Теперь к ее нервному настроению добавилась еще и острая сердечная и дыхательная недостаточность.
— Я поговорю с ним, он больше так не будет. Верни его в спектакль. Ну, пожалуйста…
— Таких, как Иван Демидович, только могила исправит. И не говорите, что каждому провинившемуся надо дать шанс. Он все свои шансы уже использовал на сто лет вперёд. Каждый раз одно и то же. Витязь на спектакле вопрошает: «Ответь мне, Говорящая Голова, не знаешь ли ты, где моя царевна? А давайте, детишки, вместе спросим!» И бедные ребятишки стараются, кричат, волнуются. Но куда там! Говорящая Голова уже давно мирно спит, похрапывая, потому что влила в себя «волшебное зелье», пустая стеклянная тара из-под него валяется тут же, у подножия горы чудес. И что хочешь, то и делай с этой головой. Представляете положение витязя? И героя нашего не смущает присутствие детей, которые пришли с красивыми мамами на спектакль. Начинает прямо со сцены клянчить у женщин номер телефона, представляете? Ходит в шкуре Серого Волка и канючит: «Пусть эта тётя из зрительного зала даст мне номер своего телефона, я только ей расскажу куда дел козлёночка». Ужас! У вашего заслуженного артиста крыша уже давно в пути. Вместе с соломой. Психушка по нему плачет.