«Лицо больно знакомое, — подумал я. — Наверное, в телевизоре часто мелькает».
— Присаживайтесь, — сказал мужчина. — А кто у Ивана?
— По телефону разговаривает, — ответил секретарь.
С первых же слов я узнал посетителя. Это был заместитель генерального прокурора Наместников. Его действительно часто показывали по телевизору. Но от других медийных персон прокурор отличался не лицом, а голосом. Точнее, голосищем. Мне захотелось поковыряться пальцем в ухе, но я сдержался.
Я сел и взял один из журналов, стопкой лежавших на столике у дивана.
— Самара? — покосился на журнал Наместников. — Знаю я тамошнего губернатора. Сажать его надо!
— За что? — удивился я.
На всякий случай я немного отодвинулся. От слова «сажать» зазвенело не только в ухе, но и во всей голове.
— А вы американские фильмы смотрите? — придвинулся ко мне Наместников. — Ну, те, в которых катера по океану гоняют? Что ни катер, то лайнер! Этажа три, не меньше.
— Смотрю, — кивнул я.
Отодвигаться мне уже было некуда, я сидел на краю дивана.
— Вот! У американских толстосумов по одному катеру на брата, от силы два. А у самарского губернатора пятьдесят! Сажать его надо, немедленно сажать!
В приемной загудело, как от церковного набата.
И тут отворилась дверь, и в ней показался Веретенников. Стало тихо.
— Шумишь? — негромко спросил он Наместникова.
— Да нет, — стушевался прокурор. — С молодым человеком беседуем.
Оказывается, он умел ворковать.
— Подожди, — кивнул хозяин кабинета. — Сейчас.
Он повернулся к секретарю, вытянувшемуся у стола по стойке смирно.
— Где документ, который я велел подготовить? — во все генеральское горло гаркнул Веретенников. — Я спрашиваю, где ведомость?!
Секретарь раскрыл рот, но не издал ни звука. В подобных ситуациях и у меня случалось замыкание. Иногда казалось, что теряю сознание.
— Немедленно найти! — отдал приказ Веретенников.
Секретарь дернулся, но остался стоять по стойке смирно.
— А теперь заходи, — обычным голосом сказал генерал Наместникову. — А вы подождите. — Он улыбнулся мне.
По спине пробежал холодок.
Начальники скрылись в кабинете. Я перевел дыхание.
— Да вот же она, ведомость! — показал мне лист бумаги секретарь. — Как я ее сразу не увидел?
Я кивнул. Подобные казусы мне были хорошо знакомы.
— Вы здесь служите? — спросил я секретаря.
— Вышел в отставку — и сюда, — кивнул тот. — Генерал-майору особо некуда пристроиться.
Да, Веретенников, кажется, был генерал армии. У него и должен денщиком служить генерал-майор. Пардон, секретарем. Совсем я запутался в этих должностях и званиях.
4
Рукописи Веретенникова я читал месяца два, не меньше. В каждом томе не меньше пятисот страниц. В принципе их можно было и не читать. Стиль править не надо, а запятые корректоры расставят. Но я читал.
— Не торопись, — сказал Вепсов. — Пока не решится финансовый вопрос, спешить некуда.
— А он решается?
— Конечно. Пивоваров чуть не каждый день приходит.
— Советуется?
— Ему наша сёмужка нравится. Вместе с водкой, естественно. Интересный мужик.
— Идеолог?
— Прохвост! Всегда там, где маслом намазано. Сейчас к золотоискателям примкнул, а в их бизнесе одни бандиты. Ты ведь был у них?
— Был, — кивнул я.
— Значит, видел. А Пивоваров так, для прикрытия. Иезуит, каких мало.
— Вы с ними встречались?
— Почти каждый день! И в прежние времена, и сейчас. Птичкин и тот в иезуитство впадает. Когда ему что-то надо.
Всем всегда что-то надо. Какой интерес сейчас у Веретенникова?
— Представить потомкам собственную картину мира, — вздохнул Вепсов. — Они ведь, эти потомки, спросят. А ты им воспоминания. Где служил, в каком чине, какие отдавал приказы. Он ведь мог тогда власть употребить. А не захотел.
Я промолчал. Игры с властью мне никогда не нравились. Впрочем, меня к ним и не подпускали. Хорошо это или плохо?
— Иди и читай воспоминания, — распорядился Вепсов. — Или ты выпить хочешь?
— Не хочу, — сказал я.
— А Петров тебе наливает?
— Иногда, — посмотрел я в окно. — Газетное дело суетливое. Выпивать надо в неспешности и размеренности.
Вепсов хмыкнул. Вот он как раз понимал толк в выпивке. Завел специального человека, который жарил отбивные и наливал в рюмки. Одно время этим занимался Соколов, но не оправдал доверия. Сатирик. А они, как сказал Птичкин, всегда видят то, что не надо. Соколов теперь ругается с грузчиками и уборщицами. В комнатке за сценой правит бал Паршин, служивший когда-то поваром в элитных войсках. Отбивные у него и правда хорошие.
— Ближе к вечеру зайди, — придвинул к себе очередную стопку бумаг Вепсов. — Бочкарёв приедет. Посидим повспоминаем. Только это и остается.
Я вечером хотел отправиться в городскую писательскую организацию, к Уткину. Давно там не был. Все-таки несколько лет числился в бюро прозы, принимал в Союз писателей молодежь. Теперь это бюро тоже только в воспоминаниях. Но в кабинет к Уткину зайти с бутылкой можно, не прогонят. Отбивных там, правда, не жарят. И вообще плохо с закуской.
— Приду, — сказал я. — Юрия Владимировича всегда полезно послушать.
— Вот-вот, — пробормотал Вепсов. — У вас там в бульварном листке, наверно, и поговорить не с кем. Измельчал народ.
Я отправился читать воспоминания. Зашел Саша Максимов.
— Кто у тебя? — посмотрел он на папку с рукописью.
— Веретенников.
— Пройдет лет двадцать, и книги никому не будут нужны. Даже Веретенникова. Профессия писателя вымрет.
— Совсем?
— Совсем. Мы, конечно, до этих времен не доживем, но профессии такой не станет, вместе со страной исчезнет.
Максимов был близок к истине, но мне не хотелось ее принимать. Имею я право на небольшую слабость?
— Конечно, имеешь, — похлопал меня по плечу Саша. — В газету устроился. Хорошо платят?
— Нормально, — сказал я.
— А здесь совсем гроши. Правильно, что ушел. Я вот книгу об Андерсоне закончу и тоже куда-нибудь уйду. Поможешь?
— Помогу, — кивнул я. — Жалко, ты журналистикой не занимаешься. Мне вот надо интервью у Антонова взять. Знаешь такого певца?
— Знаю, — вздохнул Саша. — Интервью не по моей части. Он меня и на порог не пустит.
— Почему?
— Эстрадник. Они девочек любят.
Я задумался. Действительно, на интервью надо кого-нибудь из молодых отправить, ту же Ирину. Как раз и проверим, способна ли она писать.
— Сам-то рассказы пишешь? — посмотрел на меня Максимов.
— Редко. Разве до рассказов сейчас?
— Точно, за них никто ничего не платит. Надо идти в коммерческое издательство. У тебя ведь жена там работает?
— Работает, — буркнул я.
Я знал, что Максимова интересуют не мои рассказы, а жена в ипостаси редактора коммерческого издательства. Но как ему объяснить, что коммерсантам нужна не проза Максимова, а нечто другое?
— Книгу про Андерсона можно хорошо продать, — сказал Саша. — Я и отредактировать могу любого автора. Им ведь нужны редакторы?
— Не знаю, — сказал я.
— А ты спроси.
— Ладно, спрошу. Интервью, значит, брать не хочешь?
— Нет, — мотнул бородой Саша.
Нынешние авторы были упрямы, тем более детские писатели вроде Максимова. Неужели и впрямь кончается наша профессия?
— Кончилась! — ухмыльнулся Максимов. — Наше издательство агонизирует, а там придет черед и газет. Человечество уже определилось, но мы этого не понимаем.
На этом духоподъемном утверждении мы расстались.
5
— Что-то вид у вас не такой, — сказала Тамара. — Нервничаете?
— Отчего мне нервничать?
— Ну... С женой, например, поругались. Я со своим Гариком третий день не разговариваю.
— Что так?
— Пьяный пришел. Я этого не люблю.
— Но рюмочку коньяка можешь принять?
— Мне можно, а ему нет. Со мной пусть пьет. Или хотя бы с Иркой. Вы ее берете на работу?
— Спроси у Кроликова, — махнул я рукой. — Он штат набирает.
— А Кроликов говорит, надо с вами решать. Вы что, не видели Ирку? Красивая.
— Да все вы... А что она у нас станет делать?
— Я же вам сто раз говорила — хороший секретарь. И вообще все может. Пишет без ошибок.
Это был серьезный плюс. Сама Тамара, как я уже заметил, была безграмотна. Но в этом заключалась уже особенность профессии верстальщика. Даже в «Литературной жизни» они допускали ошибки. Причем, как правило, в заголовках. Чаще всего эти ошибки ловил Петров, и на летучках все, от редактора до свежей головы, сидели в полном недоумении: как это можно было не увидеть? А вот можно. Заголовок, набранный крупным шрифтом, глаз пишущего человека не воспринимал. Да и мозг. Сами же верстальщики на подобные мелочи не обращали внимания. Текст для них был лишь набором букв, пустым и даже бессмысленным.
Но Тамара и в их рядах была уникум, слово «молоко» могла легко написать с двумя «а».
— Ты сама где-нибудь училась? — спросил я.
— Конечно! — возмущенно уставилась на меня Тамара. — В Бауманском, инженер-метролог!
— Кто?!
— Метролог, могу все до миллиметра измерить. — Она хихикнула.
— Ты это брось, — сказал я, — в серьезном месте работаешь.
— А Петров не прочь, чтоб у него измерили... И Леша.
Да, с нынешней молодежью не соскучишься. Хотя какая она молодежь? Тридцатилетняя старуха. Но говорить ей об этом не стоит.
— Не надо, — сказал Кроликов. Он только что вошел в комнату и сразу все понял. — Поэтов заверстала? — строго спросил Алексей. — Их там человек десять.
— Семь, — буркнула Тамара. — Сейчас закончу.
— Вот, ничего еще не сделала, а споришь. Чем ты недовольна?
— Хочу, чтоб Иру на работу взяли.
— Чем она будет заниматься? — перевел взгляд на меня Кроликов.
— Могу на интервью отправить, — сказал я.
— И отправь. Кто у нас в плане?
— Антонов.
— Певец? Певца она не потянет...
Мы замолчали.
— Она кого угодно потянет, — выглянула из-за монитора Тамара. — Вы плохо Иру знаете.