— Юрий Владимирович, что будем делать? — спросил Вепсов.
Из комнатки, дожевывая, вышел Бочкарёв. На нем был парадный пиджак со звездой Героя, орденами и медалями. Я знал, что он надевает его в исключительных случаях.
— Что такое? — посмотрел он на Вепсова.
— Вот, — показал директор на ружье, которое все еще держали в руках генералы.
— Ну, знаете... — почесал затылок Бочкарёв. — Ни в какие ворота не лезет! Веретенников прислал?
— Так точно! — хором отчеканили генералы.
— А как из него пьют? — склонил голову набок Бочкарёв.
Это был хороший вопрос. Мало того, что ружье было запечатано какой-то особенной пробкой, в рюмки из него налить было невозможно.
— Банка нужна, — сказал я. — Или хотя бы стакан. Где Соколов?
— Да, черт возьми! — согласился со мной директор. — Куда его унесло?
— Здесь, — вышел из комнаты, размещавшейся в другом конце кабинета, Соколов. — Что случилось?
— Налей! — распорядился Вепсов. — Видишь, подарок принесли?
Рука Соколова поневоле потянулась к затылку. Это был один из наиболее характерных жестов русских людей, вместе со щелчком по горлу и вращением указательного пальца у виска. Лично я свою руку остановил колоссальным усилием воли.
Соколов, шаркая ногами громче, чем обычно, сходил к себе в комнату и вернулся с поллитровой банкой. Порученцы Веретенникова отковыряли пробку. Я взялся за ружье со стороны приклада, Птичкин за дуло.
— Ну, с Богом! — сказал Птичкин.
Если бы обе его руки не были заняты, он, конечно, перекрестился бы.
С первого раза попасть в горлышко банки нам не удалось, но со второго набулькали почти полную.
— Вы и в бабу не попали бы, — с досадой сказал Вепсов, глядя на лужицу на столе.
Водка подтекла под спящего под лампой Тимку, и тот, брезгливо тряхнув лапой, спрыгнул со стола и удалился.
А мы налили из банки в рюмки и выпили. Водка была настолько дрянная, что у всех на какое-то время перехватило дыхание.
— Даже у нас такой сивухи нет! — громким шепотом сказал мне в ухо Птичкин. — Где он ее нашел?
— Россия-матушка велика, — ответил я. — Авось не помрем.
Крещение шеститомника состоялось.
8
Через несколько дней мне снова позвонил Веретенников.
— Ружье выпили? — осведомился он.
— Наверное, — сказал я. — В кабинете директора осталось.
— Но ты-то сам пил?
— А как же!
— Приглашаю тебя в мэрию на презентацию. Градоначальник будет. Знаешь, где теперь мэрия?
— Вместо СЭВа.
— Да, в конце Калининского проспекта. Жду завтра в семнадцать ноль-ноль. Пропуск будет заказан.
Веретенников называл Новый Арбат по-старому. Но причуды ветеранам простительны, я не стал его поправлять.
— Потому и зову тебя, — сказал Веретенников. — А фюрера не приглашаю. Нечего ему там делать.
Я промолчал. Не мое дело обсуждать генеральские приказы. Да и фюрера. Пусть сами разбираются.
— Все забываю спросить... Как тебе мои воспоминания?
— Очень хорошие! — сказал я. — Пробирают.
— А фюрер свои написал?
— У него романы. Сейчас очередной готовит к печати. Называется «Рок».
— О чем, интересно? Название обязывает.
Я снова промолчал. Мне Вепсов свои романы не показывал. Наверное, не верил в мою объективность. Или во что-то другое. Петров, кстати, тоже не доверял моему вкусу.
— А строптивость не спрячешь, — хмыкнул на том конце провода Веретенников. — Молодые ни в грош стариков не ставят. Я и сам был таким. Короче, завтра приходи, хорошей водки нальют.
Стало быть, он знал, что водка в ружье была плохая. Не паленая, конечно, но и не сделанная ключницей.
— Приду, — сказал я.
На следующий день я пешком отправился в мэрию. От Поварской минут пятнадцать ходьбы. Вепсову об этом мероприятии сообщать не стал. Как говорится, сильные дерутся — у холопов чубы трещат. Мне свой чуб жалко.
На входе меня внимательно осмотрели охранники и велели подниматься на третий этаж.
— Начальство уже там, — сказал один из них.
Я поднялся на нужный этаж. В зале с большим овальным столом уже было полно народу.
«Что-то Жени с Вовой не видно», — подумал я.
Впрочем, на великосветских мероприятиях, подобных нынешнему, челяди и не должно быть видно. Поднес кушанье, налил в бокал, исчез. Ритуал отработан столетиями.
Стараясь не смотреть в сторону виновника торжества, стоявшего в окружении соратников чуть поодаль от прочих, я направился в дальний конец зала. Отчего-то мне казалось, что там безопаснее.
Но и виновник не дремал.
— Кожедуб! — рявкнул он. — Дай я тебя обниму!
Я давно знал, что люди военного сословия питают слабость к моей фамилии. Иногда это внимание вызывало во мне чувство неловкости, но и деваться некуда. Не отказываться же от фамилии.
Веретенников прошагал ко мне добрых ползала, обнял и трижды поцеловал. Ростом он был много выше меня, целоваться в таких случаях неудобно, но я терпел.
Краем глаза я заметил изумленное лицо мэра столицы, наблюдавшего, как генерал лобзается с каким-то шмендриком. «А пусть знает», — мелькнуло в голове.
— Пойдем выпьем, — сказал Иван Иванович. — Ружье-то небось пустое?
— Пустое, — согласился я.
— В следующий раз я пушку с водкой прикачу. У вас ведь есть кому пить?
— Есть, — кивнул я.
— Я это с первого раза заметил. На войне, случалось, пьяные генералы целые сражения проигрывали. Сейчас я это себе не позволяю.
— А на войне? — спросил я.
— На войне бывало.
Генерал усмехнулся. Улыбка, кстати, у него была хорошая.
— Ладно, пойду к мэру, — сказал он. — Хозяина нельзя обходить вниманием.
Он хлопнул меня по плечу и зашагал к мэру. Генерал во всех ситуациях был красив, но в ходьбе особенно.
— А генерал с тобой обнимался образцово-показательно, — услышал я. — Поздравляю!
Рядом стоял Евгений, и я этому не удивился.
— У великих тоже бывают слабости, — кивнул я. — На вас ведь он тоже не каждый день кричит.
— Каждый! — махнул рукой секретарь. — Я привык, а некоторые падают в обморок. Давай на ты.
— Давай.
Мы пожали друг другу руки.
— Он это специально сделал, — сказал Евгений.
— Почему?
— Показал свое место мэру. Даже президенту руку не подает.
— Да ну?!
— Точно. Не ходит на официальные приемы, и всё. Он у нас один такой.
Я хотел было сказать, что и среди писателей есть люди, отказавшиеся от государственных наград, но промолчал. Птичкин, например, ни от какой медали не откажется.
— Люди разные, — сказал Евгений. — И это лучше, чем они были бы одинаковые.
Мысль по словесному выражению была корявая, но по сути хорошая. Мы еще раз обменялись рукопожатием.
— Выпьем? — посмотрел на меня генерал-майор в отставке.
— Одну рюмку, не больше, — сказал я. — Жалко, Владимира здесь нет.
— Его не включили в список, — вздохнул Евгений. — Меня тоже едва вписали.
— Что так?
— Слишком много начальников.
Я оглянулся. Вокруг действительно было очень много начальников.
9
Петров после летучки зазвал меня к себе в кабинет, и я рассказал о приеме в мэрии.
— Веретенников на книгу деньги найдет, — кивнул Михаил. — Кто финансировал?
— Компания «Злато России».
— Ну, это солидная компания! — рассмеялся Петров. — Почти все друг друга перестреляли. Золото, брат, опасный металл. А Веретенникову в самый раз. Выход книги отмечали?
— Конечно, — сказал я. — В присутствии мэра.
Мне не захотелось вдаваться в подробности. Хотя про ружье я Михаилу уже говорил.
— У меня вон тоже стоит, — кивнул на подоконник Петров. — После работы заходи, нацедим по стаканчику.
На подоконнике у него бутыль-качалка виски, в ней литров пять, не меньше. Уже наполовину пуста.
— То тот зайдет, то этот, — вздохнул Михаил. — Особенно Юрка любит прикладываться.
Юра Макунин был заместителем Петрова. Кому к бутыли прикладываться, как не ему. Татьяна, жена Петрова, тоже часто заглядывает сюда, но она предпочитает шампанское.
— Вы что у себя в «Лире» пьете, водку? — посмотрел на меня Петров.
— Всё, — сказал я. — Тоже много людей заходит.
— Да, мне говорили, — усмехнулся в усы Петров.
«Алексей», — догадался я.
— Не только, — сказал Петров. — Вы там полегче на поворотах. Занесет.
Я пожал плечами.
— Принеси мне воспоминания Веретенникова, — посмотрел в окно Михаил. — Интересные?
— Могли быть интереснее, — не стал я врать. — При такой интересной жизни можно было живее написать.
— А так часто бывает, — поднял вверх указательный палец Михаил. — Об интересной жизни пишут неинтересно, а о серой, вроде твоей, завлекательно. — Он хихикнул.
В этом был весь Петров. Сказать гадость близкому человеку — самое милое дело. И не только близкому.
— Я же любя, — сказал Петров. — Кто тебя прикроет в нужный момент? Кроме меня, никто.
Я кивнул. Петров тоже не прикроет, но хотя бы не отдаст на растерзание. Или все же отдаст?
— По обстоятельствам, — усмехнулся Михаил. — Секретаршу себе уже присмотрел?
— Пускай Алексей Павлович присматривает. Меня и так все устраивает.
— Не скажи, без секретарши скучно. Моя Татьяна всех бы уволила, а я защищаю. Овечки.
Ольга меньше всего была похожа на овечку. Да и другие секретарши, которых я видел. Ирина, кстати, вполне может за себя постоять. Почему Кроликов ее не берет?
— Боится, — сказал Петров. — Она хваткая бабенка, вроде Ознобишиной. Мне такие нравятся.
— С Ознобишиной часто встречаешься?
— Реже, чем хотелось бы, — хмыкнул Петров. — Татьяна все время на стрёме. Как она чует, что у меня сегодня встреча с Зинкой?
— Шестое чувство, — кивнул я. — У тебя развлечение, а у нее борьба за существование. Разные вещи.
— Да, разные... — побарабанил пальцами по столу Петров. — Писателю без любовниц нельзя, но они этого не понимают. Хоть бы ты объяснил.
— Кому? — удивился я.
— Татьяне. Она тебя послушала бы.