— Очень интересуются, но здесь, во-первых, реставрация, а во-вторых, закрытые учреждения, нужен особый пропуск. Но этот дворец всегда был таким.
— Каким?
— Закрытым, — снова улыбнулась женщина. — Вы ведь знаете его историю?
— В общих чертах.
— Екатерина Великая пожаловала его в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году Потемкину. Он наезжал сюда редко. А в девяносто первом году устроил для Екатерины неслыханный по пышности прием — пытался вернуть ее благосклонность. Но у нее уже был молодой фаворит Платон Зубов. Современники долго вспоминали этот прием, тем более в том же году Потемкин умер.
— Умер? — удивился я. — Отчего?
— Кто же знает... После смерти Потемкина дворец пришел в запустение, проходимцы пытались вывезти бесхозное имущество — словом, был скандал. Павел велел перевезти убранство дворца в Михайловский дворец. Но первоначально Таврический был хорош — с видом на Неву, Таврическим садом на задах. Венера Таврическая у нас стояла.
Она сказала «у нас». Мне это понравилось.
— А теперь?
— Но вы ведь участвуете в заседании Межпарламентской ассамблеи. Здесь две ассамблеи — СНГ и ОДКБ. Вы в которой?
— В белорусской, — сказал я. — Значит, пожить в нем Потемкину толком не удалось?
— А кому удалось? Меншиков, между прочим, в своих дворцах не прожил и дня. Да и Романовы по меркам императоров протянули недолго. Царская жизнь трудна.
Она замолчала.
Я еще раз посмотрел вокруг. А хорошо в таком вот дворце порассуждать об императорской жизни.
— Мы с вами находимся в Белоколонном зале, — перебила ход моих мыслей хранительница, — а были еще Картинный зал, Гобеленовая гостиная, Диванная, Китайский зал. Построен в настоящем классическом стиле, без излишеств.
Я вдруг увидел, что из посетителей в зале один я, перерыв давно закончился.
— Спасибо за интересный рассказ. Давно здесь работаете?
— Я главная хранительница дворца, — улыбнулась женщина.
Я вновь отметил, что на людей мне везет. Может, и на заседании ассамблеи произойдет что-нибудь интересное.
И оно произошло. После выступлений политиков началась дискуссия об этой самой безопасности. Докладчики сходились на том, что безопасность нужно укреплять, но ничего страшного не происходит. Парламенты заседают, ассамблеи функционируют, председательствующие руководят.
— Можно слово? — неожиданно для себя поднял я руку.
Ко мне придвинули микрофон, причем с некоторой заминкой. Видимо, меня в этом зале еще не очень хорошо знали.
— На мой взгляд, — сказал я, — на Западе нам объявлена настоящая информационная война, и мы должны быть к ней готовы. В ведущих СМИ говорится, что во всех бедах виновата Россия, даже в изменении климата. О военной угрозе и говорить нечего...
И вот тут-то все и началось. Представители обеих ассамблей стали рваться к микрофону, обвиняя меня в излишнем нагнетании страстей и в политической близорукости. Журналистам, конечно, свойственны преувеличения, говорили они, но всему есть предел. Войны не было и нет, и нечего наводить тень на плетень.
«А ложка дегтя может испортить бочку меда, — подумал я. — Хорошо, Петров с Кроликовым ничего не слышали».
Заседание закончилось, и я вдруг обнаружил вокруг себя некоторую зону отчужденности. Меня от коллег отделяли метра три, не больше, но они были.
— Садитесь обедать за наш стол, — скороговоркой сказал мне один из участников заседания, проходя мимо.
Облик его был настолько маловыразителен, что найти стол, за которым он сидел, не представлялось возможным. Я обреченно застыл посреди зала.
— Сюда! — замахали мне люди за столом в углу. — К нам!
Я сел на свободный стул.
— Меня зовут Петром, — представился такой же неприметный товарищ, — а его Владимиром. Вы абсолютно правы: война началась, но начальство этого видеть не хочет. Мы подаем куда надо докладные записки, но их кладут под сукно. А выступать нам не разрешается, хорошо, вам можно.
Мне стало понятно, откуда эти малоприметные товарищи. Молодцы, хоть кто-то делает свое дело.
Я с облегчением принялся за суп.
— Мы тут по своим каналам получили сведения из Австрии, — сказал Владимир, сноровисто разделываясь с котлетой. — У них на дорогах орудовала какая-то заезжая мафия, грабила бюргеров налево и направо. Так они что сделали? Устроили на главной дороге засаду, расстреляли к чертовой матери бандитов и никому ни о чем не сказали. Так и нам надо.
— Засекретили? — спросил я, придвигая к себе тарелку со вторым блюдом.
— Абсолютно! Только нам и сообщили.
— Что за мафия?
— Чеченская или что-то в этом роде. Они кавказцев не различают.
Я кивнул. Европа жила по своим законам. Похоже, наступали времена устанавливать эти законы и нам.
8
— Говорят, ты на ассамблее выступил? — спросил Кроликов, когда мы встретились в холле гостиницы вечером.
— Так, сказал пару слов.
— Аплодировали?
— Не очень.
— А что вы сказали? — заинтересовалась Тамара.
— Погоду хвалил. Очень уж она сейчас хороша.
Погода в этот сентябрьский день действительно была чудная. Полыхал багрянцем в лучах солнца царскосельский парк. Играла бликами поверхность воды в пруду. Веял легкий ветерок.
— Завтра сходим в парк, — сказала Ирина. — У меня есть бутылка коньяка.
— У Сережи забрала? — спросила Тамара.
— Он сам отдал.
Ирина потупилась и даже слегка зарделась. Стало быть, виды на Сережу у нее серьезные.
— Что за Сережа? — спросил я.
— Нас курирует, — искоса взглянула на меня Ирина. — Сказал, больше других их беспокоите вы.
— Кого это — их?
— Департамент.
Я посмотрел на Кроликова. Он был спокоен.
— Ты, значит, никого не беспокоишь? — спросил я его.
— А я не выступаю по ассамблеям, хожу себе на экскурсии.
— В Эрмитаж?
— Эрмитаж завтра, сегодня по Невскому катались.
— И в Летний сад сходили, — сказала Тамара.
— А мне Спас на Крови понравился, — не осталась в стороне Ирина.
Да, у моих коллег напряженная туристическая жизнь. Один я по ассамблеям шляюсь. Отправиться, что ли, с Ириной в парк пить коньяк?
— Наш дворец тоже хороший, — вполголоса сказала Тамара. — Обратили внимание, какие здесь полы?
— Какие?
— Скрипучие. Куда ни пойдешь, обязательно услышат.
— Кто? — спросил Кроликов.
— Ну кто... — пожала плечами Тамара. — Это ведь дворец Кочубея.
— Кого? — удивился я.
— Да, того самого, которого Мазепа предал.
Самое странное, совсем недавно я о Кочубее читал, готовил материал о Петре I. История была драматичная. Кочубей предупредил царя о предательстве его любимца Мазепы, Петр ему не поверил и велел казнить. А потом все открылось. Мазепа убежал к шведам и умер где-то в Молдавии. Раскаявшийся Петр подарил наследникам Кочубея дворец в Петербурге. И вот мы в нем сидим и рассуждаем о скрипучих полах. Паркет рассохся?
— Нет, про этот дворец вообще всякое рассказывают...
Тамара оглянулась по сторонам. Я давно обратил внимание, что за стенами нашей комнаты в газете она становится робкой, что уж говорить о другом городе.
— Боишься? — спросил я.
— Так он же здесь ходит, — прошептала она, округлив глаза.
— Кто?!
— Кочубей.
— Он в этом дворце никогда не был! — громче, чем обычно, сказал я. — Призрак князя Потемкина в Таврическом дворце еще может быть, Кочубей здесь никогда не появится. Как говорил Остап Бендер, это медицинский факт. Алексей Павлович, скажи!
— Про Кочубея ничего не знаю, — сказал Кроликов. — Но лучше не кричать. Еще придет кто-нибудь и выпьет наш коньяк.
— Принести? — спросила Ирина.
— Конечно. Стаканы тоже захвати. И шоколад.
— Не учите меня жить.
Почти все они говорили полушепотом.
Ирина ушла. Мы сидели в полном молчании. Где-то в коридоре раздался звук, похожий на выстрел.
— Слышите?! — с ужасом посмотрела на меня Тамара.
— Мало ли... — Я тоже невольно понизил голос. — Прошел кто-нибудь.
— Он! — схватила меня за руку Тамара.
Рука ее была ледяной. Впечатлительная девушка.
— Мне одна из сотрудниц рассказала, что последний из Кочубеев бежал отсюда в семнадцатом, — прерывистым голосом поведала Тамара. — На столе он оставил записку: «Подаренное возвращаю». А привидение осталось.
— Может, пойдем к себе в номер? — предложил Кроликов.
— Надо Ирину дождаться.
У меня вдруг пробежали по спине мурашки. Определенно петербургских дворцов сегодня для меня было слишком много. Хватило бы и одного Таврического. Он ведь тоже малоросс, этот Григорий. Принял у себя императрицу и умер. Шерше ля фам... Судьба Кочубея, кстати, с женщиной не связана, всего лишь измена.
Появилась Ирина, и сразу стало легче. Я откупорил бутылку, Кроликов разлил коньяк по стаканам, мы их сдвинули. Вот такой и должна быть роль женщины в мужском обществе — созидательная.
— Вы еще не знаете, на что способна настоящая женщина, — сказала мне в ухо Ирина, легким движением бедра отодвинувшая в сторону Тамару.
— Почему же не знаю, почти тридцать лет женат.
— Жена — это совсем другое, — хихикнула она.
Нас уже не пугал треск паркета, раздававшийся то в одном, то в другом коридоре. Они из холла расходились лучами. В этот поздний час людей в коридорах не было, но сейчас нам никто и не был нужен.
— Что тебе все-таки сказал Белкин? — наклонился я к уху Ирины.
— Секрет! — усмехнулась она.
— И для Сережи?
— Сережа сам большой секрет.
— То-то Кроликов с ним шепчется.
— Так вы знаете?! — отшатнулась от меня Ирина.
— Конечно.
Откуда-то я знал, что, столкнувшись с секретом, не следует говорить ничего конкретного. Придет время, сами все скажут.
По номерам мы разошлись далеко за полночь. Паркет в коридорах все так же трещал, но мы на это уже не обращали внимания.
9
В этот раз к Петрову меня пригласил Белкин.
— Надеюсь, вы догадываетесь? — спросил он, сев за стол напротив меня.