— Завтра же фабрики заработают, — сказал он с улыбкой.
Но они не заработали. Напротив, все предприятия встали. Рабочие десятками тысяч вышли в воскресных одеждах на улицы и нападали на полицейских; люди собрались у тюрьмы и кричали, чтобы им выдали арестованных. Некоторые требовали, чтобы сам полицмейстер вышел с ними поговорить.
Накануне ночью рабочий поймал собаку полицмейстера, породистую овчарку, и зарезал ее, мстя за то, что его отца избили в полицейском участке. Рабочего схватили и поставили перед полицмейстером.
— Сотню ударов! — приказал полицмейстер. — Не жалеть плетей!
После семидесяти ударов наказуемый перестал кричать, даже ногами не дергал, но полицейские не отпустили его и по приказу полицмейстера отсчитали ровно сто плетей. Когда они велели рабочему встать, он был уже мертв. Полицмейстер отругал подчиненных.
— Болваны! — заорал он. — Надо было давать ему очухаться после каждых двадцати пяти ударов!
Но дело было сделано.
Полицмейстер велел быстро обмыть покойника, вывезти за город в пустынное место и похоронить так, чтобы никто его не нашел. Полицейские так и поступили, все сделали тихо. Но в городе об этом узнали. Рабочие потребовали, чтобы им выдали тело.
— Отдайте нам нашего товарища! — кричали они. — Мы хотим похоронить его как христианина, мы не потерпим, чтобы его зарыли, как собаку!
Полицмейстер вызвал пожарных и приказал облить распаленную толпу холодной водой, но вода не охладила бунтовщиков, а только разозлила их. Люди похватали булыжники, предназначенные для ремонта мостовой, и перебили окна в доме полицмейстера.
На других улицах толпы штурмовали полицейские участки и водочные склады. Полицмейстер в ужасе отправил телеграмму в Петроков:
«Что делать?»
Петроковский генерал-губернатор отправил телеграмму в Санкт-Петербург:
«Что делать?»
Из Санкт-Петербурга пришел ответ в Варшаву:
«Подавить безжалостно. Не жалеть патронов».
Полицмейстер вызвал войска гарнизона, но офицеры не вывели солдат из казарм.
— Войск недостаточно. Нужны казаки.
Губернатор телеграфировал в Варшаву:
«Войск недостаточно. Нужны казаки».
Варшава сразу же выслала казаков, но пока те не прибыли, народ бушевал на улицах. Сначала толпа разгромила водочные склады и напилась. Партийные вожди призывали, уговаривали, умоляли не прикасаться к водке, но бунтовщики не слушали их и продолжали пьянствовать. Люди ложились в сточные канавы и пили вылитую туда водку. Напившись допьяна, народ зажег факелы и начал бесчинствовать.
Первым делом пьяные схватили бедного сутулого портного-поляка со свисающими вниз усами и короновали его королем Польши.
— Да здравствует король польский! — орала толпа, неся на плечах сутулого портного. — Ура!
— Да здравствует! — откликались женщины и бежали целовать стоптанные башмаки новоиспеченного венценосца.
Потом раздались другие призывы:
— Режь евреев! Грабь их!
— Пошли в Балут, в Балут!
Толпа незамедлительно принялась хватать евреев, вламываться в лавчонки, вытаскивать купцов из дрожек и бить их до смерти. Купцы бежали из лавок, бросив все на произвол судьбы. Женщины впадали в истерику, дети рыдали. Со всех сторон было слышно, как захлопываются двери и ворота.
Балутские евреи оказали сопротивление. Мясники, извозчики, ткачи-подмастерья, носильщики с топорами, жердями, железными ломами и крючьями встали на пути погромщиков и били их по головам. А в переулке Свистунов, где жили фокусники, катеринщики[130] и воры, пьяную толпу обливали кипятком. Какой-то мясник топором раскроил голову молодому иноверцу.
Погромщики отступили, но взяли труп убитого с собой и таскали его по улицам.
— Смотрите, католики, — вопили они, — что эти неверные сделали с христианином!
— Отомстим за пролитую кровь католика! — кричали иноверцы.
— Евреи подожгли церковь! — визжали женщины.
— Они осквернили святые иконы!
— Священника задушили!
— Ура! На евреев!
— Уничтожить христопродавцев!
К рассвету из Варшавы прибыли казаки. Вместе с ними прикатил и петроковский губернатор. Навстречу им выехал полицмейстер.
— Что слышно в городе? — спросил губернатор.
— В городе еврейский погром, ваше превосходительство, — ответил полицмейстер, вытянувшись в струнку.
— Великолепно! — сказал губернатор, и улыбка расплылась по его лицу. — Это удовлетворит толпу.
Он тут же наклонился к казачьему полковнику, сидевшему с ним в карете, и заговорщицки прошептал:
— Задержимся здесь на пару дней — пусть эти канальи нагуляются досыта. Тогда и дадим им понюхать пороху.
— Стой! — приказал полковник конным офицерам.
— Стой! — разнеслись приказы офицеров вдоль всего казачьего строя.
На четвертый день бесчинств, когда в Лодзи было уже много убитых и раненых, казаки вступили в город и очистили его от бунтовщиков.
Толпа была пьяна, сыта погромами и кровью. Она расслабилась и обмякла. Так что бунтовщики разбежались от присланных из Варшавы усмирителей, как мыши.
Казаки арестовали сотни людей и отправили их в тюрьмы. «Короля польского» привели к самому губернатору. Сутулый, бледный, в широких потрепанных брюках поверх сапог, с всклокоченными волосами и усами, он стоял напуганный и жалкий перед полнокровным и щеголеватым петроковским начальником, не переставая кланяться и бормотать себе под нос.
— Это ты польский король? — с улыбкой спросил его губернатор.
— Я не виновен, ясновельможный пан, — сказал перепуганный бледный человечек. — Я портной, заплаты ставлю. Я просто шел по улице, за нитками шел. Люди схватили меня и сказали, что я король польский. Клянусь Богом, святым Сыном Его и Его божественными ранами…
— Что с ним делать, ваше превосходительство? — спросил полицмейстер.
— Выпороть его королевское величество, — приказал губернатор, — и отпустить домой к жене.
Затем губернатор нанес визиты баронам Хунце и фабриканту Флидербойму. Последний встретил важного гостя с перевязанной головой. Несмотря на его иноверческую внешность и лихо закрученные, истинно панские усы, погромщики отделали Флидербойма наравне с евреями в лапсердаках; вытащили его из роскошной кареты и надавали палками по голове.
— Весьма сожалею, — выразил ему сочувствие губернатор. — Если вы можете указать на хулиганов, которые это сделали, я незамедлительно прикажу их арестовать.
Фабрикант Флидербойм хорошо знал, что сочувствующий ему губернатор на несколько дней оставил город на произвол толпы, однако он только наклонил забинтованную голову и поблагодарил гостя за участие.
В Лодзи снова открылись еврейские лавки, стекольщики вставили выбитые оконные стекла. Еврейские могильщики разъезжали со своими телегами, врачи перевязывали раненых. Раввин распорядился о проведении общественного поста, и в синагогах бледные постящиеся евреи читали во время молитвы «И стал умолять…»[131].
Рабочие, покорные и равнодушные после нескольких дней пьянства, стояли, низко склонив головы, перед кабинетами директоров фабрик и просили ясновельможных панов взять их назад на работу. Директора взяли их назад, но вычли из жалованья каждого сколько захотели.
Черные, вьющиеся дымы фабрик снова коптили лодзинское небо.
В еврейских дворах слепые побирушки из переулка Свистунов пели новую песню «Грабеж», сочиненную каким-то клезмером:
Евреи, послушайте, млад и стар,
Как в Лодзи случилась беда.
Первый день месяца ияр[132]
Нам не забыть никогда.
Евреев рабочие пьяные били,
Грабили и убивали.
Рабочие били и снова пили.
Евреи от них убегали.
О Боже, доколе терпеть эти муки?
Исполни лишь просьбу одну
И, силой Своей укрепив наши руки,
Верни Ты нас в нашу страну!
Глава восьмая
Избитые, опозоренные, с опущенными глазами, не смея взглянуть людям в лицо, скитались по Балуту руководители революционного кружка, которые с таким пылом и с такой верой звали ткачей к свободе, к пролетарскому единству и братству в праздник Первого мая. Окна в домах ткачей были выбиты, ткацкие станки разрублены. По улицам ходили евреи с перебинтованными головами и приглашали к себе стекольщиков. В лавчонках двери были сорваны, а дверные проемы забиты досками.
— Братья… — передразнивали поборников свободы натерпевшиеся страху ткачи, едко тыкая пальцами в свои бинты и разбитые окна. — Это нас так братья рабочие отделали…
— Чтоб такое счастье было на ваши головы! — ядовито говорили женщины. — Сколько бы вы ни бегали днем и ночью со своими тайнами и книжками, все равно евреям от этого добра не будет…
Несчастнее всех был в эту светлую майскую пору Нисан, сын балутского меламеда, по прозвищу Дурная Культура.
В тот же день, когда рабочие, его рабочие, призванные избавить человечество от угнетения и жестокости и установить в мире справедливость, равенство и братство, так гнусно осквернили свой первый праздник свободы, превратили его в пошлую комедию с королем, а потом в еврейский погром, в избиение собственных братьев-рабочих, — Нисан впал в депрессию. Он не вставал со своей лежанки, на которую бросился одетым, не ел, даже к чаю не притрагивался.
Он хотел умереть, сгинуть, лишь бы не слышать и не видеть того, что произошло в городе.
Он был свидетелем этого позорища. Вместе с Тевье и людьми из своего кружка он вышел в тот день на улицы. Он кричал, махал руками, призывал озверевших рабочих взяться за ум; но они оттолкнули его. Один из них ударил его кулаком в лицо.
Теперь на месте удара у Нисана был огромный синяк. Глаз заплыл. Квартирный хозяин, у которого он снимал комнату, литвак, приехавший в Лодзь из Москвы после изгнания оттуда евреев, пытался привести к нему врача, носил ему чай, горячую воду, но Нисан ни к чему не прикасался.