— Женственная! — хмыкнул он. — Так ее можно и вообще кем угодно назвать!
Рубен повернулся на бок. Его тело сотрясалось, но вовсе не от смеха. Он издал какой-то фыркающий звук носом и шумно втянул воздух.
— Вот бы мне хоть чуточку ее везения…
«Каким же нужно быть неудачником, чтобы так говорить?» — подумал Аво, одновременно и осуждая и жалея брата. Ни один мальчик, даже вдвое младше Рубена, не имел права говорить столь презрительно, не рискуя при этом заработать в лоб. Аво уже было собрался донести до брата эту мысль, как тот еще сильнее изумил его.
— Ты, в общем-то, не виноват, — сказал он. — А что до меня, я просто хотел бы ей показать, что плевал я на Париж. Ведь у меня есть то, чего нет у нее, — у меня есть ты. Я никогда не предавал тебя. Никогда, но теперь вот чувствую себя довольно глупо. И одиноко…
Аво повернул голову.
— Нет. Нет, брат, это не так.
С близкого расстояния он разглядел на спине брата огромное пятно в месте комариного укуса. Ему захотелось почесать собственные зудящие лодыжки и запястья, что он и сделал. Извне доносилось потрескивание догорающих веток, слышались тихие разговоры взрослых. В палатке было темно, но спать не хотелось — какое там спать.
— В Париже довольно много армян, — прошептал Рубен, расчесывая очередной укус. — А ты, наверное, и не знал…
— Ага. И ты хочешь стать одним из них. Нужно только придумать способ, как тебя туда отправить, да?
— Есть два билета. Один — Тиграна. Второй — для ученика, которого он возьмет с собой.
— Уверен, если ты попросишь, Мина уступит тебе свой билет.
— На самом деле это мой билет. Ей просто страшно везет, и не более того. Скорее всего, она жульничает. Так что просить ее я не собираюсь.
— Ну, тогда можно подсунуть ей в карман крапленый кубик, и тогда все увидят, что она жульничает, — шутя предложил Аво.
— Точно. Вот вернемся домой и найдем такой. Точнее, ты найдешь. А то все сразу подумают на меня, потому что я напрямую заинтересован.
— Остынь, — сказал Аво. — Я пошутил.
Он объяснил брату, что никогда не позволит, чтобы на Мину пала хотя бы тень подозрения, от которого ей потом не избавиться до конца жизни, и напомнил, в какое ничтожество превратился товарищ В., который спустя двадцать лет все не может забыть о той игре с отцом Рубена.
— Представь только, что ей придется всю жизнь оправдываться и защищаться. Она будет говорить правду, но ей никто не будет верить, потому что всем наплевать. Я устрою тебе поездку, но не таким способом. Я придумаю что-то получше.
— Есть другой способ, — отозвался Рубен. — Например, если она не сможет выехать из страны.
Аво думал, что с момента захода солнца комары уже не будут проблемой, но кровососы тучей роились над его головой, и он замахал руками перед лицом, чтобы не быть съеденным заживо.
— Ты желаешь ей зла, — сказал он.
— Не то чтобы зла, — ответил Рубен. — Просто хочу уехать вместо нее.
— Ну, валяй. Должно быть, комары высосали всю кровь из твоих мозгов.
— Аво-джан, послушай меня. Если в Париж поедет Мина, то она просто неплохо проведет там время — не более того. А если поеду я, то наша судьба может круто измениться. Конечно, ничего нет хорошего в том, чтобы обидеть девушку, но, с другой стороны, нет ничего хорошего и в том, чтобы доживать наши жизни среди деревенских пьяниц в захолустье умирающей империи.
Признательность может быть одновременно и эгоистичной и искренней, подумал Аво. Разве кто-нибудь уступит ему свое место в предполагаемом будущем? Да никто. И уж точно не Мина, которая, как она сама не раз утверждала, не думает о прошлом, но продолжает бояться его. Причем настолько, что спросонья не узнала Аво, когда тот склонился над ее палаткой.
— Я бы не смог так поступить, — сказал он.
— Знаешь, на мокрых камнях очень легко поскользнуться и упасть. Держу пари, что за сезон здесь случается немало вывихов и растяжений. Готов биться об заклад, что…
— А может, Тигран скоро умрет, — заметил Аво. — Страшно такое говорить, но возможно, это произойдет очень даже скоро. Тогда ты займешь его место и возьмешь с собой ученика на следующий турнир. Лет через десять. В принципе, десять лет — это не так уж много. Вообще ничто, по сравнению с комариными укусами.
— Не остри. Все может измениться в одно мгновение, и кому, как не нам, армянам, больше других знать об этом? Понимаешь, каждый в этой дурацкой стране прежде всего — советский человек. Сначала советский, а только потом — русский или украинец. А вот мы — другое дело. Мы прежде всего армяне, и всегда были ими. Мы видели, как создаются и рушатся величайшие империи, как свергались правительства, как в два счета уничтожались целые цивилизации. Ты не хуже меня знаешь об этом. Вспомни Ергата. Сколько лет было его дочери? Десять. Десять лет — это целая жизнь. За это время там, в Париже, среди мыслящих армян, мы сумеем построить свои судьбы. Это единственная возможность. Наш шанс, твой и мой. У меня есть план для нас обоих, настоящий рабочий план. Либо мы остаемся здесь и прозябаем, либо пробуем исполнить этот план. Прямо сейчас. Ведь без тебя я никуда не поеду. Если не выгорит, что ж… Буду работать на заводе вместе с тобой. Научусь какому-нибудь делу и в конце концов сдохну, пришивая пуговицы или отмывая памятники от голубиного дерьма. Я сделаю это ради тебя. Но ведь мы сможем добиться гораздо большего, если ты поможешь мне.
Братья перестали чесаться. Треск хвороста затих, и наступившую тишину наполнили другие звуки. Было слышно, как плещутся волны, нагоняя одна другую и создавая странный неустойчивый ритм.
Оба молчали — лежали с закрытыми глазами, притворяясь, что спят.
Туман. Раннее утро. Погода неяркая, но теплая — словно лампочка в носке. Дети собирали на берегу камни. Это больше напоминало охоту. Они нагибались, изучая свои трофеи, вертели их в руках, подражая отцам, которые примерно так же разминали фильтр от сигарет, и решали, стоящий это камень или нет. Хорошие камни они совали в вязаные сумки, висевшие на плечах. Признанные негодными летели в воду.
Вскоре к ним присоединилась и Мина, одетая в желтый купальник. Почесывая ямочку над ключицей, она забрала волосы под купальную шапочку, однако две непокорные черные прядки все равно выбивались на шею. Дети сразу же стали демонстрировать ей свои сокровища. Мина зашла в море, сделала несколько шагов и поплыла. Навстречу ей катилась волна — девушка поднырнула под нее, и водяной горб рассыпался пеной у ног стоявшей на берегу малышни.
Пока Аво наблюдал за Миной, Рубен устроился у костра. Жена и невестка Тиграна готовили завтрак — выложили на складной столик целую стопку лахмаджунов [9]. Каждая лепешка была бережно проложена пергаментным листом. Рубен и Тигран набрали начинки из кастрюлек, подогрели свои лепешки на огне, сбрызнули лимонным соком и съели в один присест. Грузинское побережье вдруг запахло типичной армянской кухней.
— Ты есть-то будешь? — крикнул Тигран Аво, бродившему по берегу. — Хотя лучше тебя не звать. У меня был дядя — точь-в-точь как ты. Его жене приходилось прятать от него еду.
Все засмеялись, кроме Рубена. Он молча сидел рядом с мастером, жевал и смотрел на море. Аво понимал, что он наблюдает за Миной, — она одна плавала среди волн. Надеется небось, что та вдруг захлебнется.
— Ешьте-ешьте, пока идет, — неловко попытался пошутить Аво. — А я вот думаю все-таки искупаться.
Он быстро переоделся в палатке и прошел мимо собирателей сокровищ, возившихся на берегу. Дети боялись его — уж слишком он был большой, и всю дорогу старались держаться от Аво подальше. Но один из мальчиков, лет семи, все же набрался храбрости и, ухватив Аво за шорты, сказал:
— Угадай, сколько я нашел камушков?
Мина тем временем заплывала все дальше, где волны были сильнее. Она перевернулась на спину и, сложив руки на груди, заработала ногами. Солнечный луч пробил облака, и за девушкой потянулась искрящаяся полоска.
— Ну и сколько? — спросил Аво, не отрывая от нее глаз.
— Догадайся!
Неужели Мина повернула назад? Небо очищалось, скоро совсем не останется облаков.
— Ну, шесть…
— Не-а. Подумай.
Мина стала помогать себе руками.
— Разреши-ка, я немного поплаваю, а потом отвечу тебе?
— Нет. Сначала угадай, а потом пойдешь купаться.
— Семь?
— Вот ты такой большой, а совсем не умеешь угадывать!
— Да пусти же меня! — сказал Аво, однако мальчик продолжал держать его за шорты.
— Угадай!
Аво понял, что упустил свой шанс — Мина плыла обратно.
— Ты должен угадать! — настаивал мальчик.
— Десять?
— Нет. Давай еще раз.
— Так просто скажи мне, и все, черт возьми! — хрипло выдавил Аво.
Он не кричал, и, кроме самого мальчишки, никто его не мог услышать. И тем не менее малец разревелся.
— Э, парень, — сказал Аво, опустившись на колени и заглянув ребенку в лицо. — Ну, извини меня…
В этот момент из пенящейся воды вышла Мина.
— Что случилось? — спросила она. — У вас все нормально?
Она тоже стала на колени и обняла плачущего мальчика.
— Все хорошо?
На ее коже мерцали и дрожали прозрачные капельки.
— Неудовольствие, видишь ли, — пояснил Аво. — Я не смог угадать, сколько у него в сумке камней.
— Он меня проклял! — ревел мальчишка.
— Н-да, — отозвался Аво. — Проклял. Но не его, а этот дурацкий случай.
— А вот давай так сделаем, — сказала Мина, обнимая мальчика за плечи. — Позволь мне угадать, сколько ты собрал камней, и тогда мы простим Аво? Идет?
— Ну, давай, — всхлипнул ребенок.
— А если у меня не получится угадать, тогда мы пожалуемся на него твоему дедушке.
— Да! — воскликнул мальчишка, мигом успокоившись. — Давай, угадывай!
Мина подперла кулаком подбородок и изобразила на лице долгие и глубокие размышления.
— Вот ведь хорошо, что на тебе шапка-скородумка, — заметил Аво, подцепил пальцем резиновую шапочку, стянул ее и щелкнул ею по голове девушки.