В расписании турнира значился Париж. Там даже было изображение Эйфелевой башни. Но нас отвезли в Шантийи — это час езды от «города любви». Я несколько разочарована. Вот будь со мной Тигран, я бы упросила его съездить в Париж. Я всегда говорила, что люблю учителя, как родного дядюшку, но это не совсем так. Я действительно любила его, но это было скорее не физическое влечение, а своего рода соперничество с ним. Совсем юной я мечтала о том моменте, когда его жена отведет меня в сторонку и скажет: «Слушай, я уже довольно старая, у меня уже не та прыть — а ему нужна женщина помоложе. И хоть мне этот расклад не по нраву, но ты единственная, кому бы я доверила своего мужа». Мечтать-то мечтала, но мне это казалось чем-то чудовищным, а теперь я бы вполне приняла такое предложение. Но — нет…
Кто скажет, как я буду вспоминать учителя в будущем? И что будет связано с воспоминаниями — Москва, Париж, Шантийи?
Всего три дня — небольшой срок, чтобы хорошо узнать то место, куда мы приехали. Особенно если учесть, с кем я путешествую. В самом деле, можете представить себе поездку во Францию с Рубеном Петросяном? Унылый мальчишка оказался в таком жизнерадостном месте! После ужасного несчастья с Тиграном нам, в общем-то, везло, но Рубен все равно остался нудным до колик. Ему восемнадцать, выглядит он на десять, а ведет себя, как столетний старик. Заграничный паспорт, чтобы он смог отправиться со мной во Францию вместо Тиграна, ему оформили буквально в последнюю минуту. Это было настоящее чудо, но он даже не улыбнулся! Он всегда думает о чем-то другом — но дело не в этом. Каждому приходится думать о нескольких вещах одновременно. Однако Рубен считает, что его размышления самые важные и глубокие, другие люди перед ним ничто. Поэтому, как мне кажется, он никогда и не задает вопросов. И не считает, что я могу чем-то его удивить или порадовать.
Нас поселили в очень красивый отель. Рубен ушел к себе в номер, который прямо напротив моего, через холл. Я стала делать записи в дневник и поняла, что скучаю. Скучаю по Тиграну и по своему дому. Всю жизнь я думала, что на Западе хорошо, все время мечтала уехать из Армении, а теперь меня тянет в Кировакан. Ну и что с того, что все новинки — и музыкальные, и кино — так долго доходят до наших магазинов и кинотеатров? Ну и пусть, что моему отцу приходится тайно вести свои дела. Раза три в месяц он ездит в Ереван сыграть в покер и пообщаться с нужными людьми. Этим нужным людям он вынужден платить деньги, чтобы скрыть свои доходы от государства. Когда к нам приходят гости, мы с сестрой должны быстро спрятать манекены, убрать все, что имеет отношение к тайной работе отца. Теперь это кажется мелочью. Париж, точнее этот отель в Шантийи, полон стремительных разговорчивых людей, от которых пахнет шоколадом, здесь все доступно — и все же я скучаю по дому. По запаху дождя. А здесь все как-то нереально, не по-настоящему. Я скучаю даже по своей кошке, которая не боится воды и, как мне кажется, любит ее. Когда начинается дождь, она не заходит в дом, и нам даже пришлось огородить все окрестные колодцы, чтобы она не залезала в них.
Здесь же такого не увидишь. Может быть, я просто одинока? Ужасно длинный день в обществе Рубена, который постоянно молчит. А вот Тигран непременно превратил бы эту поездку в веселое путешествие. Он бы шутил по поводу запаха шоколада…
Нет, нарды меня больше не интересуют. Я хочу домой.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой после вчерашнего дня, когда я выплескивала на страницы свои жалобы. Как-то неловко перед самой собой.
Теперь все видится по-другому. Перед началом турнира был завтрак. В отеле есть большой ресторан с хрустальными люстрами. Для гостей поставили около сорока больших круглых столов. Нас с Рубеном посадили вместе с шестью игроками и тренерами из России, Грузии и Украины. Тренера из России зовут Антон — он был знаком с Тиграном еще с самого начала их спортивной карьеры. Антон рассказал, что Тигран всегда забирал кубик из того набора, на котором ему удавалось выиграть. Я сказала, что хотела бы посмотреть на эту коллекцию, и Антон уверил меня, что кубики должны храниться у вдовы Тиграна в Кировакане. Как только мысль о том, что кубики лежат в сохранности, дошла до меня, я расслабилась, склонила голову на плечо русского тренера и сказала ему спасибо, — перед глазами тут же возник Тигран. А когда мы закончили с завтраком, Антон повернулся ко мне и спросил:
— Ты понимаешь, отчего так угрюм твой Рубен? Да он просто завидует твоему таланту!
И тут передо мной снова явился Тигран, и мне захотелось выиграть у всех.
Потом, собственно, начался турнир. Моей первой соперницей была девушка из ГДР. Кроме меня и ее, здесь больше не было девчонок. Я уделала ее одной левой, но девчушка была явно не промах. После игры она пожала мне руку. Как мне показалось, организаторы специально поставили нас вместе, чтобы на турнире осталась одна-единственная женщина.
Ха! Они думали так легко разобраться со мной? Мне хватило восьми часов и двадцати семи минут, чтобы разделаться со всеми — то есть выиграть пять матчей с участниками из ГДР, Канады, Израиля, Швеции и Чехословакии. После этого я почувствовала себя готовой к завтрашней схватке, которая, судя по всему, будет продолжительной. Три встречи… Интересно знакомиться с людьми из разных стран. Каждый из них выглядит по-разному, но кости бросают все одинаково. Завтра, кстати, будет матч против принимающей стороны, и я надеюсь, что задам им перцу!
Пока я шла от победы к победе, чувствовалось что-то странное. Рубен наблюдал за мной из-за стола армянской делегации, которая состояла из нас двоих. Я несколько раз бросила на него взгляд, чтобы посмотреть на его реакцию, но его взгляд оставался безжизненным и холодным. И не важно, получался ли у меня удачный бросок, или болельщики начинали негодующе шуметь после очередной моей победы (американцы, кстати, поддерживали меня как теперь уже единственную участвующую в турнире девушку), — Рубен выглядел отстраненным. А потом произошло нечто странное: к Рубену подошли трое в дорогих костюмах, очень похожие на армян (я-то думала, что здесь, на Западе, кроме нас с Рубеном, армян нет). Двое были пожилыми, один — молодой. Симпатичный и идейный, как мне показалось. Увидев их, Рубен поднялся со своего стула. Они начали о чем-то говорить, но мне нужно было сосредоточиться на игре. А когда мне снова удалось посмотреть в ту сторону, то я увидела, что Рубен куда-то исчез.
После того как игровой день закончился, я отправилась в свой номер. В лифте я столкнулась с Рубеном, и — до сих пор не верю в это! — он задал мне вопрос. Даже не один, а целых два. Он спросил, как я себя чувствую перед завтрашним турниром. Не нервничаю ли я. Я ответила, что да, есть немного, и Рубен на это отозвался:
— А, пустяки! Ты на голову выше всех.
А затем — это произошло около часа назад, и я до сих пор чувствую себя ошеломленной — он проводил меня от лифта до моего номера, пожелал мне спокойной ночи и — вот тут уж вообще конец света! — поцеловал меня. Всего один раз, и то в щечку, именно так, как сделал бы мой дядя. Это слегка напоминало предложение руки и сердца, и конечно же мне это не понравилось. С Рубеном я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Но было что-то большее в этом его поцелуе, словно целовал меня не Рубен, а кто-то другой. Поначалу мне казалось, что через Рубена поцелуй мне мог передать тот человек, который должен был сопровождать меня в поездке, — Тигран. А потом меня осенила мысль — а что, если это родной дом поманил меня назад? Мой любимый Кировакан.
Я сейчас пишу это и невольно улыбаюсь.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
Турнир закончился вот уже два месяца назад. Я в Кировакане, дома. Конец октября. Сейчас очень поздно — кажется, все спят, кроме меня.
Дневник, впрочем, как и все остальные вещи, был изъят у меня сразу по возвращении в Армению, в августе. Моих родителей вызвали на допрос в соответствующие органы. Вызывали и меня — интересовались теми тремя мужчинами, которых я описала в дневнике. Я ответила, что ничего про них не знаю, как ничего не знаю и про Рубена — кроме того, что утром в день отлета его не было в гостиничном номере. Он не появился ни на вокзале, ни в аэропорту. Просто исчез, и все.
А я вот теперь не могу спать. Наверное, весь город уже храпит, а я сижу.
Дневник мне вернули через неделю, и я сунула его подальше в бельевой шкаф. Международный турнир по нардам не принес мне ничего, кроме неприятностей. Мне казалось, если я забуду об этом дневнике, то быстрее оправлюсь.
Но неделю назад до нас дошли новости из Парижа, отчего я окончательно потеряла сон. И вот буквально минуту назад меня осенило: а что, если все так вышло, потому что я не описала третий день? Опишу — и снова смогу спать! Все дело в том, что никому — ни родителям, ни органам — я не могу рассказать правду о том, что случилось с Рубеном. И пока пустые странички не заполнятся правдивым рассказом, мне не будет покоя. Так что я выудила дневник из груды белья — и вперед!
В последний день турнира (за сутки до отлета домой) мне пришлось общаться с французской прессой за завтраком. Рубен сидел рядом со мной — после вчерашнего чудесного преображения его было не узнать. Он охотно переводил мне вопросы, которые задавали на английском и русском языках. На некоторые он отвечал самостоятельно. Журналисты были настроены по отношению ко мне едва ли не враждебно, к тому же Рубен, который, казалось, умел говорить на любом языке, ни слова не знал по-французски. Потом он что-то произнес по-английски, и все, кроме французов, засмеялись. А потом вообще произошло то, чего я никогда не видела: Рубен тоже рассмеялся!
Мне понадобилось два часа, чтобы обыграть французского игрока. Тут все стали аплодировать, даже участники турнира — вероятно, потому, что моя победа казалась состоявшейся, а им еще нужно было побороться между собой. Мне оставалось выиграть всего две партии, чтобы получить золото.