Следующую партию я должна была играть с представителем Ирландии. В перерыве мне удалось отделаться от болельщиков и журналистов, и я побежала искать Рубена, который опять выскользнул из зала.
Я увидела его на улице под большим навесом при входе в отель. Рядом стояли те же прилично одетые люди — двое постарше и один молодой. Они приветливо махнули мне, приглашая в компанию. Предложили сигарету. Я согласилась, закурила и поблагодарила за теплый отзыв о моей игре. И тут вдруг молодой человек спросил меня:
— А вы знаете, с кем сейчас будете играть?
— Да, конечно, с ирландцем.
— А вы что, не слышали, что команду Ирландии обвинили в жульничестве? Большой скандал. Ирландия дисквалифицирована. Следовательно, их место занимает другой противник.
— О, — выдохнула я. — И кто же?
Мужчины засмеялись — кроме Рубена.
— Турция, — сказал он, взглянув мне в глаза.
Да, разумеется, я изучала историю нашей страны. Но мама всегда говорила мне, что прошлое — это всего лишь прошлое, а те армяне, которые обвиняют турок в геноциде, просто таким образом пытаются компенсировать свое чувство вины перед соотечественниками, потому что живут за рубежом.
Услышав слово «Турция», я поняла, что матч предстоит куда более сложный, чем с ирландцем. Но мужчины и Рубен, казалось, хотели сказать нечто большее, чем просто сообщить мне о смене соперника.
Только сейчас я это поняла…
Другой полуфинал был между Марокко и США. Американец одержал победу. Теперь все смотрели на нас с турком. Я почти прижала соперника, но все же проиграла. Мы просидели за доской около четырех часов, дыша друг другу в лицо. Я встала и протянула парню руку, однако он не захотел принять мое приветствие, и ответил рукопожатием только после того, как его заставил это сделать наставник. У турецкого тренера было доброе лицо, черные усы и зачесанные назад волосы. Он поздравил меня, сказав, что я прекрасно играла и что могу гордиться своими достижениями. Потом они ушли готовиться к финалу, и все, кто был в зале, повалили за ними.
У меня было такое ощущение, что я осталась одна на всем белом свете, и по щекам потекли слезы. Но плакала я не потому, что проиграла и потеряла веру в себя. Я оплакивала Тиграна. Его очень не хватало…
Однако оказалось, что в зале еще есть люди. С другого конца раздался голос:
— Эй, девушка!
Это был самый молодой и самый шикарно одетый из той троицы. Лет ему было, на мой взгляд, двадцать пять, не больше.
— Тебе нельзя плакать! Они и так уже заставили рыдать многих наших женщин.
— Я не из-за проигрыша плачу, — ответила я.
— А вам известно, кто я такой? — спросил молодой человек.
Его тон заставил почувствовать себя невежественной дурой. Молодой человек провел рукой по волосам, словно пытался как можно больше открыть свое лицо. Шевелюра у него была густой, волосы черные. Кожу между бровями прорезала глубокая морщина, словно большую часть времени он проводил в глубоких раздумьях. Борода — у него была борода — аккуратно подстрижена, а воротник модной сорочки лежал на лацканах коричневого пиджака.
«Еще минут пять с ним наедине, — мелькнуло у меня в голове, — и я сделаюсь вся его, без остатка!»
— Нет, не знаю, — честно ответила я.
— Ну, скоро узнаешь, — подмигнул он мне. — Не могу не сказать, что меня очень сильно впечатлил твой парень — ну, такой маленький. Рубен, да? Мал, а как хорошо знает историю, и языками владеет.
— Это вовсе не мой парень!
— Меня зовут Акоп. Вообще, я живу в Бейруте. А вы там бывали?
— Нет, только в Грузии. На Черном море, — добавила я, как будто это имело какое-нибудь значение.
— Армянки такие простушки, — отозвался Акоп. — Вы хотели бы путешествовать по всему миру?
— Да, — молвила я, потому что именно такого ответа он и ожидал от меня.
На самом-то деле мне дико хотелось вернуться домой и уже остаться там навсегда.
— А куда бы вам хотелось отправиться? Я могу предложить любую страну. И даже оформить гражданство. Любое. Хотите стать американкой?
— Нет, спасибо, — ответила я.
— Такой ответ по-французски называется «клише». А ведь почти все ваши сверстницы в Армении прямо-таки мечтают перебраться в Америку! А вот вы — нет. Кстати, скажите, а почему вы проиграли этому турку? Он жульничал?
— Нет.
— Вы уверены? Если дело было нечисто, то я могу восстановить справедливость.
— Он честно победил.
— Вы любите справедливость? Правду?
— Я даже себе стараюсь не лгать.
— Деревня, — разочарованно протянул Акоп. — Вот твой кавалер — парень что надо. Кругозор у тебя узковат.
Он явно хотел меня унизить, и это вызывало некий страх. Однако меня все равно тянуло к нему. И даже не из-за его пристального взгляда — он щурил глаза, когда говорил, и это еще больше притягивало меня. Я была готова отправиться с этим человеком хоть на край света, но тут в зал вошел Рубен, и чары мгновенно рассеялись.
— Собирай-ка вещи, — произнес он. — Нам завтра рано вставать.
— А что, ты не будешь смотреть финал?
— Нет, мне хочется погулять по городу.
Рубен взглянул на Акопа, и тот едва заметно покачал головой. У меня возникло ощущение, будто я только что провалила некое важное испытание.
— У нас есть кое-какие дела, — добавил Рубен. — Возможно, я вернусь очень поздно, и даже спать не стану ложиться. А ты посмотри финал и иди отдыхать. Завтра вставать рано.
Они ушли, а я отправилась посмотреть финальную встречу, на которой победил американец. Я направилась к себе в номер и залезла под одеяло.
Утром я спустилась в холл, ожидая, что вот-вот подойдет Рубен. Может, проспал? Я поднялась в его номер, но увидела распахнутую дверь и горничную, которая прибиралась. Рубен свой номер уже сдал.
Я отправилась на вокзал — Рубена там не оказалось. После дошла до церкви, которую мы договорились осмотреть, — пусто. Поезд домчал меня до аэропорта, и я все ждала и ждала, пока не объявили посадку. Но Рубен так и не пришел.
Дома, в Армении, меня буквально засыпали вопросами о Рубене. Его и мои родители, милиция. Я не стала ничего рассказывать им про Акопа. Было как-то стыдно, неловко, что Акоп не увидел во мне «гражданина мира». Не стоило распространяться об этом, тем более что судьба Рубена оставалась неизвестной.
Акоп обещал сделать меня гражданкой любого государства — я подумала, что это пустые слова, флирт. Чепуха.
А потом, через неделю, пришли новости из Парижа.
Тут я должна вернуться немного назад. Финальный матч прошел быстро и неинтересно — американец легко одолел турка. Я стояла в толпе зрителей и наблюдала за церемонией награждения. Рядом с победителем турнира стояли его наставник и человек, которого ведущий представил как посла США во Франции. Потом на сцену позвали турка, с которым я играла. Он вышел вместе со своим тренером и турецким послом. Тот важно передал тренеру ключи от автомобиля и предложил ему должность личного шофера. Под одобрительный рев публики мужчина принял предложение. Видно, посол хотел подольше удержать нужного человека рядом с собой.
Так вот, на прошлой неделе в новостях сообщили, что в Париже четверо мужчин, которые называли себя армянскими патриотами, убили турецкого посла прямо перед воротами посольства. Все это произошло в два часа дня. Посла расстреляли в машине, шофер тоже был убит — увидев его фотографию в газете, я больше не могла спать. Именно воспоминание о его добром мягком лице заставило меня залезть в шкаф, достать дневник и дописать, что произошло. Я не знаю, где теперь Рубен Петросян, но чувствую, что он был причастен к тем событиям.
Да, именно так.
Меня отпустило, и я снова могла спать. Вот сейчас лягу, а потом сожгу свой дневник. Мне не нужны неприятности. Я хочу быть обычной девушкой, похожей на мою сестру.
P. S. Нет, время не похоже на круглый земной шар… Прошлое — оно и есть прошлое.
Часть вторая
Глава десятая
Кировакан, Армянская ССР, 1974 год
Когда Мина приехала одна и рассказала Аво ужасные новости, он понял, что работы на фабрике ему уже точно не избежать. Брат оставил его совсем одного. Что там с ним стряслось во Франции — не ясно. Либо все получилось так, как и хотел Рубен, либо брат попал в серьезные неприятности. Как бы там ни было, вывод один: Рубен сбежал.
Значит, все-таки фабрика. Аво не слишком переживал по этому поводу. На фабрике в Ленинакане когда-то работали его родители, там же работали его дядья — как на подбор крепкие, высокие мужчины, все Григоряны. Аво тоже не мал ростом. Да что там, хотя ему исполнилось лишь восемнадцать, подходящую пару рабочих перчаток и ту не могли подобрать, такой здоровой была лапища. Пришлось делать специально для него. Аво попал в цех, где выпускали искусственный каучук, из него и сделали ему перчатки.
Все работающие на фабрике знали, что около трети продукции — это спецзаказ военного ведомства. На всякий случай готовились к войне, которая не должна была случиться.
Мастер на участке Аво, толстячок, которого за глаза называли Кнопкой, новенького, как казалось, невзлюбил. Обычно он стоял за спиной и нудил:
— Давай, давай, дылда! Чего застыл, словно уксусу выпил? Мне тут не нужен размазня! Хочешь не хочешь, а работать придется! Что-то не вижу задора! Ты делаешь вещи, которые могут пригодиться на войне, и нечего телепаться.
Аво механически выполнял несложные операции, но думал о другом. Он лишил жизни человека, и это не отпускало его. Сирануш, единственная, кто выслушала его исповедь, скончалась через несколько дней после их разговора. И вот теперь, когда исчез Рубен, Аво остался один на один со своей виной… Вина давила на него. И ведь он не мог никому объяснить, что это он способствовал побегу Рубена. Если бы он не убил тогда Тиграна, то и вины бы не испытывал, да и от одиночества не страдал. «Если уж и суждено нам было расстаться, — думал Аво, — то уж точно не так».
Работая, Аво становился все злее, а своего сбежавшего брата клял в душе самыми затейливыми ругательствами. Себя тоже не жалел.