Каждый день Аво курсировал между заводом и деревней. Там, в деревне, он по-прежнему жил в комнате Рубена.
Мать Рубена приносила ему поужинать — ставила на тумбочку то дымящийся горшочек борща, то тарелку с мясом. Аво не мог припомнить, чтобы она так ухаживала за своим собственным сыном. Трудно было сказать, что означала ее забота — доброту душевную или завуалированное извинение за то, что Аво теперь вносил плату за проживание. На этом настоял отец Рубена. Принимая деньги, он говорил, что ему неприятно брать деньги у своего, при этом добавлял, что денег много не бывает.
Аво не спешил домой после работы и иногда специально делал свой путь длиннее. Как-то раз в конце октября, когда дождь не лил, а висел тонкими нитями в воздухе, он, куря одну сигарету за другой, пошел от завода к площади Кирова, обогнул самый высокий дом в городе — двенадцатиэтажный красавец со стрельчатыми окнами, напоминавшими кошачьи глаза, и двинулся дальше, поднимаясь в гору. Не заходя в деревню, шел и шел в сторону Спитака, думая о том, что, может быть, и привыкнет со временем к одиночеству и даже полюбит его. И перестанет обижаться на родителей за то, что бросили его одного, да еще в таком месте, которое он лично не выбирал для жизни.
Наконец он повернул назад. Горечь и раздражение, поселившиеся в его душе два месяца назад, никуда не делись. Снова минуя деревню, Аво вернулся в город, который, казалось, вымер. Все спали — ночь на дворе. И вдруг он увидел свет. Свет шел из окна того самого двенадцатиэтажного дома. Аво заглянул — письменный стол, за столом девушка. Девушка что-то писала, и до Аво дошло, что это Мина.
Они давно не виделись. Когда Мина вернулась из Парижа, ее вызывали на допрос в органы, кроме того, ее засыпали вопросами родители и просто любопытствующие. Аво знал, что она не имела никакого отношения к побегу Рубена, и не стал лезть с расспросами. Он не видел ее с того момента, когда она приехала из аэропорта, а не разговаривал аж с поездки на Черное море. И вот теперь, глядя на нее сквозь мутноватое стекло, он подумал, что Мина может испугаться его взгляда, как тогда, в палатке.
Он вздохнул и пошел дальше. Отошел уже шагов на тридцать, и тут услышал торопливые шаги позади.
— Может, хватит уже бегать от меня? — раздался голос Мины.
— Ты заболеешь! — встревожился Аво, увидев, что девушка стоит под дождем в одной ночной сорочке.
— Я не знала, что Рубен останется. Я бы обязательно предупредила тебя. Вы же так дружили…
Аво приподнял полу своей куртки и сказал, чтобы Мина спряталась от дождя.
— А то заболеешь, — добавил он.
Девушка шагнула к нему. Ей даже не пришлось пригибаться.
— Убери руку от подбородка, — велел Аво.
Мина убрала руку и обвила Аво за талию. Он низко наклонился и поцеловал ее. Куртка свалилась с его плеч, и их обоих обдало дождем.
— Мне жаль, что так вышло с Тиграном…
Мина прижалась к Аво лбом и некоторое время стояла неподвижно. Потом подняла на него глаза и спросила:
— Хочешь посмотреть на город с крыши моего дома?
Лифт своим воем и грохотом перебудил бы весь дом, поэтому пришлось идти по лестнице пешком. Двенадцать этажей. Намокшая от дождя рубашка Мины маячила перед глазами Аво.
Они вышли на крышу, тяжело дыша. Ветер играл с дождем, причудливо закручивая холодные нити. Обвиваемые этими нитями, Аво с Миной целовались и обещали никогда не покидать друг друга. Мина просила Аво быть осторожным, они оба смеялись, и их тела двигались в такт дождю.
Комары никогда не кусали ее, игральные кости все время выпадали в нужном сочетании — пообщавшись с Миной какое-то время, Аво стал замечать, что и его дела потихоньку налаживаются. Однажды к нему подошел Кнопка, сказал, что его временно переводят в Москву, и если Аво согласится присматривать за его кошками, то пусть себе живет в его квартире. А однажды по дороге на работу Аво нашел сторублевую купюру. Новенькая банкнота лежала себе спокойно на тротуаре. Изображенный на ней Ленин смотрел в никуда, на все сразу, будто бы в глубоком раздумье. Казалось, вождь мирового пролетариата задавался вопросом: вот сейчас Аво поднимет бумажку, сунет в карман — и на что потратит?
Да, Мина, несомненно, приносила удачу. Аво подобрал деньги и вскоре приобрел на них пластинку. Купил у фарцовщика на улице Прошяна, в машине. Пластинка называлась «Songs in the Key of Life». Фарцовщик сказал, что это лучшая музыка со времен Баха. Так что теперь Мина приходила к Аво с одолженным у сестры проигрывателем. Они играли с кошками Кнопки и кошкой Мины, которую та приносила с собой, слушали без конца Стиви Уандера, болтали о музыке, а иногда просто молчали под музыку, пригрев кошек на груди.
В своих разговорах они не касались только одного — прошлого. Говорили о семье, о браке, о детях, о том, что Мина будет вести в школе кружок по нардам, а Аво — тренировать борцов. Только однажды Мина упомянула Тиграна — она хотела сходить к его вдове, чтобы взглянуть на коллекцию игральных кубиков, про которую узнала в Париже.
— Она искала повсюду, я даже просила ее остановиться, — рассказывала Мина после своего визита. — Но, представляешь, коллекция исчезла. Невыносимо было видеть, как она с трудом наклоняется, чтобы посмотреть под кроватью.
Девушка смахнула выступившую слезинку, и Аво положил ей на голову свою лапищу.
Потом из Москвы вернулся Кнопка, и с квартиры пришлось съехать. Счастливые времена, казалось, закончились. Аво посетовал, что ему, видимо, придется вернуться обратно в дом Рубена. Но Мина спросила его, а что мешает им снять квартиру?
— Это что же, — рассмеялся Аво. — Ты мне предложение делаешь?
Мина потянулась было рукой к подбородку, но отдернула руку и прижала ее к сердцу.
— Да.
Аво попросил благословения у отца Мины, а потом заглянул к матери Рубена — не найдется ли у нее ненужного ей колечка? Та вынесла из спальни тоненькое кольцо с камушком.
— Это, конечно, не брильянт. Фианит, — пояснила она. — Но ведь правда красиво?
— Да, в самом деле! — сказал Аво и так крепко сжав кольцо в руке, что едва не погнул. — Мне так повезло, тетя, что я пользовался вашим гостеприимством, — добавил он. — Спасибо, спасибо вам!
Мина как раз любовалась кольцом, когда Аво еще раз улыбнулась удача. На этот раз это была открытка из Бейрута. На открытке была изображена огромная площадь у моря, пальмы, отели и белый автобус с красной полосой. С другой стороны корявым почерком было написано по-армянски: «Господин Григорян! Как там старик, все еще мертв? Может, он оживет в Новый год ровно в полночь. Совсем как в детской сказке. Это невозможно, понятное дело, но попробовать-то можно? Ваш Ширакаци».
Открытка была, скорее всего, от Рубена, но что она означала? Минуту или две Аво испытывал чувство некоторого облегчения и одновременно — гнева, который он обрушил бы на брата, появись тот сейчас в комнате. Потом снова вернулся к посланию. Имя Ширакаци показалось ему знакомым. Где же он раньше его слышал?
Несколько последующих дней он не расставался с открыткой ни дома, ни на работе. И, даже уходя на прогулку, брал ее с собой.
Однажды декабрьским вечером Мина тоже вышла с ним. Дожди уже перестали, но снега пока не было. Межсезонье. Воздух словно выжали.
— Ширакаци, — произнес Аво. — Уж больно знакомо звучит.
На лице Мины промелькнуло выражение узнавания. Едва она повернулась в его сторону, Аво тотчас же вспомнил, сам.
— Забавно, — произнесла Мина. — Ведь действительно, был древний математик с такой фамилией. Занимался доказательством теорем.
Они пошли дальше обнявшись. Мина утонула под мышкой у Аво. Тепло, но все же идти неудобно, когда тебя прижимает к себе другой человек. Девушка предложила присесть где-нибудь, но Аво только прибавил шагу. Он думал о Рубене. Мина не поспевала за гигантскими шагами Аво и попросила идти помедленней.
— Интересно, — сказала она, — а есть ли у Ширакаци живые потомки? Но как они могли узнать о тебе? Может быть…
Она что-то говорила, и пар от дыхания делал ее лицо почти неразличимым. Аво снова стал думать об открытке. Старик? Новый год? Он решил разобраться с этим позже — сейчас хотя бы и то уже хорошо, что с Рубеном все в порядке. Он в безопасности, и все же не бросил его.
Рассказывая о жизни Ширакаци, Мина вдруг заметила, что Аво совсем не слушает ее. Она замолчала и задумалась, кто все-таки прислал эту открытку. Судя по всему, Аво уже догадался, как только речь зашла о древнем математике. Сама не зная почему, она начала фантазировать: вставляла в свой рассказ разные вымышленные подробности из жизни Ширакаци — например, о том, что у него была ручная крыса, которая не ела ничего, кроме дорогого греческого сыра. И вдруг, впервые после их свидания на крыше, она поняла, что они с Аво не смогут быть вместе всю жизнь.
Она вспомнила, как они вместе собирали лимоны на рассвете. На ней был повязан любимый желтый шарф, связанный для нее матерью. Аво низко пригнулся, Мина села ему на плечи и крепко сжала бедрами его шею. Солнце еще не вышло из-за горизонта, но уже освещало утреннее небо заревом. Мина срывала лимоны, забыв о своей привычке без конца хвататься за подбородок. А Аво рассказывал ей о будущем, о том, как они вместе будут путешествовать по свету.
Не будет у них никакого будущего. Стараясь не отставать от Аво, она, с трудом сдерживая слезы, продолжила свой рассказ.
— А в своем завещании, — говорила она, — Ширакаци оставил все свои деньги, чтобы его любимая крыса могла получать тот самый греческий сыр.
— Вот уж чего не знал, — рассеянно отозвался Аво.
Возможно, ему было неловко перед ней за то, что он слушал ее вполуха. Он остановился, подхватил Мину на руки и пощекотал губами ее шею — обычно это заставляло девушку заходиться от смеха.
— Прости, что кольцо дешевое. Да и камень искусственный.
Мина ответила, что кольцо просто идеальное, а в будущем он подарит ей настоящее обручальное колечко. И добавила, что единственный способ сделать кольцо дешевым, — это попытаться выдать его за настоящее.