— Расскажи еще, как мы будем путешествовать!
Аво осторожно опустил ее на землю и сказал:
— В Америке у нас будут лошади, коровы. Мы будем носить широкополые шляпы. По ночам мы будем смотреть кино и целыми днями слушать музыку. Ты поступишь в университет и станешь изучать высшую математику. А я буду писать тебе стихи. А ты за это…
— Ничего себе! Не буду я ничего делать ради стихов! Уж извините мою испорченность, но стихи пишут просто так.
— Ну и мне кое-что нужно будет просто так.
— Дурак!
— Вообще-то, я имел в виду уроки игры в нарды, а не то, что ты подумала. Слушай, для девушки из Кировакана у тебя довольно-таки порочное воображение.
И они пошли дальше, веря и не веря в то, о чем говорили.
Телевизор в квартире Мины показал крупный план Спасской башни: старый год от нового — семьдесят пятого — отделяли двадцать минут. Мина, ее сестра, мать и тетушки возились на кухне, спеша приготовить десерты. Женщины слаженно двигали локтями, как в часовом механизме. В гостиной дети уже уснули, а мужчины, рассевшись на массивных стульях из букового дерева, ждали застолья. В углах окон потихоньку разрастались морозные узоры, напоминавшие плесень, и в них отражались расставленные на столе пирамиды гранатов и нектаринов.
— Я выйду на минутку, — сказал Аво, берясь за пальто.
Отец Мины возразил, что нет смысла выходить на улицу, чтобы выкурить сигарету, и достал свою. Но Аво объяснил, что любит курить на холоде, — это было правдой.
— Я вернусь еще до того, как Мина управится на кухне, — добавил он, прихватив со стола нектарин.
Кироваканские улицы были обрамлены зубчатыми горами снега. Последние несколько дней Аво не ходил на прогулки, а шел сразу в дом родителей Рубена, чтобы перечитать им открытку. Он так и не смог понять, что хотел сказать Рубен. Брату стоило быть попрямее в высказываниях, хотя, с другой стороны, Аво понимал, что Рубен неспроста задает загадки. От одной мысли, что брат тайно перебрался из Парижа в Бейрут, захватывало дух. Он в розыске, да еще и перебежчик! Сам факт переезда в Бейрут говорил о том, что Рубену помогали профессионалы, и от этого становилось еще интереснее. Но все же Рубен мог бы написать что-нибудь более доступное для понимания. На самом деле жаль, что столь захватывающая история побега была разбавлена какой-то детской нелепостью про старика и полночь.
«Какой смысл спрашивать, мертв ли еще мертвец?» — думал Аво. Ему казалось, что он помнит текст наизусть, и он произнес вслух:
— Как там старик, все еще мертв?
Накануне он занимался тем, что менял порядок слов в этом письме. «Еще мертв»? «Мертв еще»? Какая разница? Мозг Аво переставлял слова и так, и так. Он попробовал сделать паузу: «Мертв… пока». Пауза вроде бы меняла смысл.
«Как статуя», — подумал Аво, и тут до него дошло, где и что нужно искать. И рассказать матери Рубена всю историю.
Он решил пойти на площадь до наступления Нового года.
Там, на заснеженной площади, он проверил часы. В запасе оставалось еще четырнадцать минут. Уже собиралась толпа, рабочие готовили фейерверк. Толпа окружила памятник Кирову — мертвого старика, который может ожить в новом году.
Аво присел на постамент. Он наблюдал, как мальчишки Манукян катаются на санках. Как сестры Барсамян и девочка Мирзоян сапожками затаптывают в снег бумажки с пожеланиями. Еще много кого из детишек видел Аво. Их родители курили на ступеньках исполкома. Это было все, ради чего они жили и выжили — ради одной-единственной ночи, которую проводили вместе, глядя в будущее, а не в прошлое. Аво узнал почти всех. Пока тянулось время до полуночи, к нему подошли несколько человек, поздоровались и предложили выпить-закусить.
Аво и сам удивился, выяснив, что на таком морозе совсем не ощущает холода. Правда, его габариты позволяли ему чувствовать себя комфортнее по сравнению с другими. Кроме того, сердце его сейчас билось чуть быстрее обычного. Аво взял несколько грецких орехов у Мано Наджаряна, с которым работал на заводе, и бросил свой нектарин дочке Мано.
Ему казалось, что он может просидеть на этом месте столько же, сколько старик Киров простоять на своем постаменте.
Когда часы на башне возвестили о наступлении нового года, загремел фейерверк. Зеленоватые ракеты взлетали навстречу падающим снежинкам. Аво не поднимал головы и не видел взрывов. Он повернулся и стал рассматривать статую, которая должна была «ожить» после полуночи. Он не воспринимал слова брата буквально, но ожидал, что что-то должно произойти. Еще раз внимательно оглядел статую — ничего особенного. Ему показалось, что толпа на площади кого-то ждет — посланца? Или сам Рубен сейчас выйдет к нему из-за памятника? Но нет — он видел только радостные лица детишек, на которых отражались зеленые сполохи.
На ресницы налипали снежинки. Он слышал смех и свист в перерывах между хлопками.
Нет, никто так и не вышел к нему.
Фейерверк закончился. Люди разошлись по домам, на площади остались лишь Аво да Киров.
Аво почувствовал, что замерз.
Мысль о Мине, которая ждет его, обиженная, или разозленная, или еще хуже — равнодушная, заставила его горло судорожно сжаться. Он уже хотел было покинуть свой пост, но что-то удерживало его на месте. Что за представление задумал Рубен?
Еще недавно, когда стрелки часов только подходили к полуночи, открытка в кармане казалась Аво спасительной рукой, что тянется, желая помочь ему. Теперь же, когда новый год наступил, она стала ботинком, толкающим его под зад. В глубине души Аво винил брата в смерти Тиграна («отчасти» — поправлял он себя) и теперь подумал, что брат знал об этом. Эта выходка с открыткой — уловка, сделанная для того, чтобы поссорить их с Миной.
Аво охватил приступ злобы на Рубена — за то, что подставил его, и на себя — за то, что повелся.
От спазма в горле стало больно. Нужно было идти домой.
— Спокойной ночи, Киров-джан, — пробормотал он, приподнял кепку и пошел с площади. Но тут же обернулся и повторил слова прощания громче, забавляясь дурацким представлением. Сделал несколько шагов к памятнику, потом отступил.
— Нет-нет, дружище! Не могу я остаться с тобой. Было бы приятно поболтать, но мне через несколько часов выходить на работу. Да и ты уже не так молод, как когда-то! Посмотри на свои волосы — они же белые как снег!
К его удовольствию, дурашливость погасила гнев. Если бы кто-то видел это со стороны, он бы непременно смутился, но площадь была пустой. И представление продолжилось.
— Вот так-то, брат, — карабкаясь наверх, говорил Аво. — Дай-ка я немного поправлю это дело, чтобы ты снова сделался молодым.
С этими словами он наступил на бронзовую складку на штанине Кирова и потянулся, чтобы достать кончиками пальцев головы памятника и смахнуть снег.
— Вот так, старый товарищ, — выдохнул Аво. — Старость тебе не идет, будь то голубиное дерьмо или снег. Я останусь с тобой, чтобы сохранять твою молодость. И не жалей меня — ведь я влюблен!
Аво снова рассмеялся и решил завершить свой номер поцелуем. Он обхватил бронзовое лицо обеими руками, подался вперед… и обнаружил закатанный в ноздрю памятника конверт.
Позже, рассказывая эту историю, Мина припомнила один разговор, который состоялся у горнолыжного подъемника. Как ей сказал Аво, он мечтал стать национальным героем, когда был мальчишкой и входил в команду олимпийского резерва. «Я не мог представить ничего лучше, чем когда тебя узнают на улице незнакомые люди. Но теперь у меня есть идейка получше».
Больше всего Мину заинтересовало откровение о незнакомых людях на улице. Раньше у нее была точно такая же мечта. И еще ей нравилось быть первой. Аво уверил ее, что он до сих пор не утратил состязательного духа, но здесь не так много возможностей, чтобы доказать свое преимущество. Затем Аво признался, что при всем этом испытывает чувство неловкости, если незнакомец подойдет к нему на улице. «Ну и что в этом такого? — отвечала Мина. — Ты стыдишься самого себя? А я вот хочу всего. Хочу и тебя, и любви со стороны окружающих. Тебе смешно, но это так. Я не хочу выбирать». Она засмеялась, но не потому, что была так уж уверена в своих словах, а чтобы убедиться, что Аво слушает ее. «Может, это слишком жирно — сразу все?» — спросила она. Теперь уже Аво развеселился: «Что, хочешь бросить меня?» — «Кировакан — это мой город, — ответила Мина. — И если я захочу, чтобы ты ушел, ты и уйдешь». Аво обнял ее. «Но если хочешь остаться — оставайся».
Может, и хорошо, что камень в кольце оказался ненастоящим. И решение уйти уже не казалось Аво нарушением собственной клятвы. Клятвы? Не была ли его преданность Мине ненастоящей, как искусственный каучук у них на фабрике? Или его манила Америка, которая уже была не миражом, а почти состоявшейся реальностью, что подтверждала американская виза, присланная в плотном конверте вместе с квитанцией об оплаченном авиабилете? А может, он скучал по брату, двоюродному или какому там, которому было плевать на любовь окружающих, который, как думал Аво, посвятил себя героическому делу, который говорил, что правильное понимание истории — не менее важно, чем материальные ценности.
Вполне вероятно, что Аво, как его и учили, считал, что всякий мужчина — мужчина-армянин — должен забыть о своем сердце ради большего.
Может быть, ему тяжело было носить в себе правду о Тигране, а еще тяжелее было то, что он не мог поделиться этим с Миной. Или же (Аво постоянно размышлял об этом) он только притворялся, что любит ее. Скорее это была нелепая, детская любовь — ведь их отношения стали серьезными только с октября…
Уехать — без размышлений, бездумно — просто. Сел в автобус, и все дела.
Аво решил уехать на следующий день. Единственный автобус до Еревана уходил сразу после рассвета. И если он опоздает, то уже не уедет никогда.
Когда он вернулся с площади, Мина клевала носом. Она лежала на диване, облитая голубым сиянием приглушенного телевизора.
— Ты не успел, — сказала она.
Аво опустился на колени и поцеловал ее в лоб. Мина, поморщившись, сказала, что у него холодный нос, но Аво повторил поцелуй.