— Я вам очень признателен, — сказал Аво по-английски. — Серьезно!
Каждое воскресенье они пили кофе по-армянски в задней комнате магазина. Рубен строго запретил ему разговаривать с кем-либо, не связанным с АСАЛА, и страх преследовал даже в комнате у Валентины, но все же постепенно отступал. Они вдвоем засиживались за дымящимся напитком, заедая его бореком с сыром и конфетами. Аво продирался сквозь чужие слова и подолгу зависал над учебником, который дала ему Валентина, чтобы показать трудности перевода стихотворений. Рубен приложил немало усилий, чтобы лишить брата возможности беседовать с теми, кто не говорит по-армянски. Но Аво, нарушая данное брату слово, целых три года тайно пробирался в магазин Валентины, чтобы овладеть этим ужасным и таким нелогичным языком. Для чего это ему? Но каждый раз, как только в голове возникал этот вопрос, он отбрасывал его. Бросить обучение было подобно возвращению на фабрику к станку. Однако ночью, когда он просыпался от шума драки у соседей или любовных стонов, этот вопрос всплывал вновь.
Иногда новая жизнь казалась ему близкой. Мираж сердца… Месяц за месяцем он задавался вопросом — осуществится ли когда-нибудь то несбыточное, что обещал ему Рубен? «За Миной пришлют в ближайшие месяцы, — сказал брат, — если только ты сам не подвергнешь ее риску, связавшись с ней». Если Мина приедет, новое место станет для них настоящим домом, думал Аво. А Рубен говорил, что если он будет заниматься делом и обеспечит защиту для Мины, то ему будет дозволено общаться с кем угодно.
Время от времени Аво хотелось связаться со старым миром, но связь была лишь в виде случайных звонков от Рубена. Звонки были короткими и деловыми. Обычно брат справлялся, не видел ли Аво что-нибудь или кого-нибудь подозрительного возле склада. Необычно высокий голос брата не ощущался как ниточка из дома, а скорее напоминал о том, как высоко поднялся Рубен. Они избегали разговоров о Кировакане, о совместной юности, о Мине. И конечно, никогда не вспоминали об инциденте на Черном море, в котором они, тайно или явно, до сих пор обвиняли друг друга. Каждый раз, когда Аво пытался повернуть разговор на личные темы, брат сразу пресекал его. Все это, говорил он, можно будет обсудить, когда сделаем нашу работу. А сейчас нужно сосредоточиться.
Уловка была в том, что Аво писал Мине воображаемые письма и получал воображаемые ответы, в которых Мина принимала его извинения и обещала присоединиться к нему, когда придет время. Ее ответы было легко придумать, поскольку однажды, в совсем еще юном возрасте, он сумел прочитать страничку из ее дневника, который она оставила у подъемника в Кировакане. Ветер распахнул страницу, и Аво успел прочитать несколько строк. Их хватило, чтобы разглядеть неумелого писателя. И все равно в ее строках можно было услышать голос Мины. Она писала так же, как и ходила, — спокойно, замечая все по сторонам. Аво задумывался, было ли это простым совпадением, или то, как пишет человек, действительно связано с тем, как он идет по миру. Однако, вспомнив, как ходит Рубен — неуклюже, приседая, — Аво эту теорию отверг.
Вот что сделала с Аво одна страничка дневника Мины: он представлял ее письма, он думал о прекрасных, но бесполезных вещах. Ни одно из воображаемых писем Мины не было достаточно романтичным, хотя она оставляла воображаемый поцелуй красной помадой в конце каждого письма. Мина писала, что преподает в школе игру в нарды в том же самом классе, где некогда работал Тигран, которого она так любила.
Аво подумал о том, как эти воображаемые дети обожали бы своего учителя.
Несколько месяцев на складе шло обсуждение нападения на стойку Turkish Airlines в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. Изучались особенности функционирования терминала, готовилось оружие, и все это под бесконечные композиции Комитаса [15] на пластинке.
До этого проводились многочисленные протесты, боевики разгромили несколько десятков турецких учреждений, пропагандисты написали учебные брошюры, которые предполагалось распространять в детских садах и школах Армении. На приобретение оружия и обучение потратили десятки тысяч долларов, но теракт в аэропорту Лос-Анджелеса должен был стать едва ли не самой крупной операцией. Планировали ее почти год, и оставалось лишь уточнить детали. Но как только все было готово, позвонил Акоп Акопян и сообщил, что Департамент полиции Лос-Анджелеса поднят по тревоге, поэтому в план вносятся коррективы.
— Вместо Лос-Анджелеса операция будет проведена в Риме, — сказал человек, который разговаривал с Акопом Акопяном по телефону. — Наши братья в Италии хорошо подготовились.
— Черт! — воскликнул один из шестерых. — Не сомневаюсь, они вляпаются в дерьмо.
— Что ж, во всяком случае, мы теперь можем сосредоточиться на профессоре. Он такой один. И если черт не дернет его сунуться в Рим, он будет наш.
— Верно! — воодушевленно произнесли остальные.
Аво никак не мог вспомнить разговора о каком-то профессоре. Он хотел было спросить, но решил пока пособирать факты самостоятельно.
Фактов поначалу было немного — только то, что содержалось в коротеньком тексте под фотографией на обороте учебника, и несколько статей. Профессор Марлон Танака… Аво думал, раз профессор — значит, старик с белой бородой, но Танака оказался всего на десять лет старше его.
Танака родился в Бербанке, штат Калифорния, в 1945 году. Была какая-то смутная история с его родителями. Вроде они за что-то были осуждены и содержались в заключении в Мансанаресе, Испания. Сам Танака в шестьдесят первом поступил в университет Беркли. Там он познакомился с Марио Савио, активным участником Движения за свободу слова, и участвовал во многих их проектах. В шестьдесят пятом Танака был приглашен на работу в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса. Ожидалось, что он станет японистом, но нет — его заинтересовала история Османской империи. «Я посмотрел список преподавателей, — объяснял он свой выбор в одном из интервью, — и понял, что там подобное тянется к подобному. Арабы изучают арабов, китайцы — китайцев. Вот где источник наших проблем, подумал я, и решил, что однажды в университете появятся студенты, которые узнают о турках от человека по фамилии Танака!»
Такие студенты появились, и вот что они узнали. Когда Османская империя рушилась, армяне, колебавшиеся между русскими и османами, предательски переметнулись на сторону русских после победы последних в битве при Сарыкамыше в 1914 году. Сей факт, как утверждал Танака, привел к все более расширяющимся беспорядкам в контексте Первой мировой войны. Многие армяне (Танака утверждал, что не в таком большом количестве, как считается) были убиты. По мнению профессора, с обеих сторон были и плохие и хорошие люди, и многие «правильные турки» также погибли в огне войны.
Прискорбная промывка мозгов!
Аво знал, что есть люди, отрицающие геноцид, но теперь они обрели конкретное лицо. Никогда еще он не видел так явно и так подробно изложенной лжи. Он не мог поверить своим глазам. Как мог профессор знаменитого на весь мир университета быть столь безответственным в своих утверждениях? Честные историки пытались объяснить, что турецкие армяне уже подвергались массовому истреблению во время Хамидийской резни за двадцать пять лет до геноцида. Аво прочитал в одной из газет диаспоры, что в личную приемную Танаки (девятый этаж Банч-Холла) приносили документы, доказывающие, что Мехмед Талаат-паша, министр внутренних дел Османской империи, а по сути один из трех ее правителей, лично организовывал депортации и форсированные марши, лично отдавал приказы об убийствах. Разве этого мало?
Но как работает отрицание? Какой бы ни была истина, она отбрасывает тень, в которой размножается ложь. И никакие доказательства тут не помогут.
Черт… Разрушение, разрыв — это то, что родители Аво называли геноцидом, и он понял для себя, что требуется еще один Разрыв, чтобы мир наконец это тоже признал.
Следующие два месяца «работники склада» следили за профессором. От его офиса до аудитории, от аудитории — до дома. Так составлялся маршрут его перемещений. Аво из-за его слишком приметной внешности держали в тени. Как только профессор Танака выходил из дверей здания исторического факультета, Аво должен был ехать на автобусе в Вествуд и звонить из автомата одному из боевиков. Это поручение показалось ему совсем не сложным, спокойным, почти медитативным. Сиди себе и жди, пока не откроется дверь и оттуда не выйдет профессор, — а потом беги на автобус.
Аво хорошо изучил план университетского городка, но пока не увидел все это собственными глазами, не знал, что здесь так красиво. Окутывающий город смог чудесным образом приподнимался над зданиями, серые небеса светлели, и под солнечными лучами вспыхивали серебром листья платанов. Однажды он убил человека, пусть и случайно, и знал, что профессор Танака тоже будет убит. Чьими руками — это еще вопрос, но постепенное развитие нового преступления заставляло его обостренно чувствовать красоту. На ум приходили невероятные сравнения. Например, что извивы эритрины, кораллового дерева, похожи на корявые артритные пальцы. Он думал о судьбах студентов, представлял их семьи, смотрел на проезжающих по извилистой дорожке мимо его скамейки велосипедистов.
Аво сидел и смотрел на двери Банч-Холла, уродливого серого здания с черными квадратными окнами, напоминающими кнопки на пульте дистанционного управления. Здание исторического факультета напоминало ему жилые комплексы его детства — все одинаковые, и от всех разит безнадегой. И тут и там — идеальное место, чтобы оглянуться назад, посмотреть своему прошлому в глаза, положить конец противоестественной любовной связи… или же спрыгнуть с крыши, как это сделали семнадцать студентов за последние десять лет, он выяснил даже это.
Валентина случайно пролила кофе на домашнее задание Аво, которое он выполнил на прошедшей неделе. Эссе об американских детях, что-то вроде этого. Кое-что из облитых бумаг удалось спасти, и женщине многое понравилось.