— Акоп вам поможет, — убеждал Рубен в трубку. — Но при условии, если вы поможете мне.
Однако все, что они могли сказать ему, — этот огромный бровастый эмигрант на самом деле оказался предателем своего народа, замаскированным вонючим турком, сволочью и сукой, трусливым дерьмом. Толком никто ничего не знал. Совершенно ничего — ни имен тех, с кем общался Аво, ни информации, куда бы он мог отправиться, — совершенно ничего. Рубен говорил им, что Акоп Акопян свяжется с ними буквально на днях, хотя, конечно, ничего подобного от него не слышал.
Из тюрьмы Рубен поехал на такси в Глендейл, чтобы осмотреть квартиру, которую сам и снял для Аво. Прошел по Ломита-авеню к высокому жилому дому с обваливавшейся штукатуркой. Рядом был разбит небольшой, огороженный плохонькой кирпичной оградкой садик. На подъездной дорожке ребенок рисовал мелом цветы.
Рубен был достаточно строен, чтобы без труда протиснуться в приоткрытую створку дверей, и стал подниматься наверх. На каждом этаже располагалось по четыре квартиры. На первом этаже никто не отозвался. Выше отвечали либо по-испански, либо вообще не отвечали. И только за четырнадцатой дверью — средней на последнем этаже — он услышал армянскую речь.
— Барев [16], — сказал он отворившей ему женщине.
Женщина оказалась одного возраста с его матерью. Ее руки блестели от воды — готовка была в самом разгаре. Отчетливо пахло кюфтой [17].
— Я ищу своего друга, который живет в этом доме.
Женщина пригласила его войти, предложила чай, хлеб и сыр. Рубен описал ей внешность Аво, и хозяйка утвердительно кивнула, сказав, что видела его около месяца назад. Иногда Аво разговаривал с ее внуками, но вообще-то она не так много про него знает. Не желает ли гость еще чего-нибудь, кроме чая? — добавила женщина. Ведь обед почти готов. Может, виски, пива?
— Благодарю, — отказался Рубен. — Надо ехать искать его дальше.
— Хорошо, — сказала хозяйка. — Я могу уточнить у внучки, вдруг она еще что-нибудь знает. Ваш друг мог ей сказать, куда он собирается. Но вы точно не голодны? Позвольте, я заверну вам что-нибудь на дорожку.
Рубен прихватил с собой долму, кюфту и лаваш и спустился к такси. Водитель демонстративно принюхался, но не стал возражать, обронил только:
— Вот испачкай мне салон — я тебя сам испачкаю.
Прошло несколько дней, и в номере Рубена раздался телефонный звонок. Он вспомнил, что оставлял для внучки той женщины свои координаты, и снял трубку. По голосу девчонке было лет девять.
— Вы дружите с Аво, — сказала она.
— Ты помнишь его? Высокий, футов сто.
— Ну, он не был таким высоким!
— А, значит, в Америке он все-таки уменьшился.
— Он просто очень высокий, и все.
— Ну, ладно. А ты знаешь, где он сейчас?
— Нет, — ответила девочка. — Он был хороший. А вы?
— Слушай, пока наш чудесный друг был здесь, он, случайно, не говорил, куда собирается дальше?
— Нет, — ответила девочка, и тут же раздался женский голос: «Хватит, дай я сама с ним поговорю!»
«Черт, — подумал Рубен. — Здесь больше нечего ловить». Он собрался уже повесить трубку, размышляя о том, куда на самом деле могло понести Аво.
— Ну, — сказал он, намотав провод себе на руку, отчего побелела кожа. — Bye-bye, до свиданья!
— Вы говорите и по-английски? — удивилась девочка. — Вы тоже учились у Валентины?
— У Валентины? — переспросил Рубен.
— Она учит английскому. Старшие не хотят учиться, а кто помладше, те все у нее учились, даже моя мама. И Аво ходил. Валентина сначала говорит фразу на армянском, а потом повторяет по-английски. Это так долго получается!
Тут в разговор вмешалась бабушка:
— Ну, бог с вами! — сказала она и повесила трубку.
При выходе из отеля Рубен поинтересовался у служащего, где можно найти преподавателя английского языка. Мужчина, подумав, смог назвать только одного — женщину.
— Я помогла ему устроиться на работу, — сказала Валентина.
Они сидели у кофейного столика в небольшой комнатке за торговым залом. В комнату заглядывали ее сыновья, не чаще чем раз в полчаса, но женщина все время нервно оглядывалась, словно опасаясь, что сюда вот-вот ворвутся агенты ФБР.
— Знаете, я пыталась выяснить хоть какую-то информацию, но владелец заведения сказал мне, что уже достаточно потерял работников, у которых были неправильно оформлены документы, — преимущественно из Центральной Америки, но и из Союза. Он сказал, что лишние вопросы вредят бизнесу. Мне стало как-то не по себе. Я боялась, что с Аво может случиться что-нибудь нехорошее, что его могут задержать, увезти куда-нибудь, и он исчезнет насовсем. Он к тому времени неплохо говорил по-английски, но все же его уровня было пока что недостаточно, чтобы общаться с представителями властей.
— Так где же он работал?
Женщина подалась вперед и прошептала:
— Бар называется «Выстрел в желудок». Звучит не очень, но заведение вполне приличное.
— Ну, сейчас как-то не до его достоинств, — махнул рукой Рубен. — Мне главное найти своего брата.
Валентина дотронулась до его плеча.
— Я чувствовала себя такой виноватой перед ним, — сказала она. — Это моя вина в том, что он работал незаконно. И в том, что он исчез.
— Он знал, на что идет, — возразил Рубен. — И когда он найдется, то скажет вам то же самое.
— Спасибо, Рубен-джан.
В четыре часа утра дверь «Выстрела» была закрыта, а близлежащие улицы пусты. Таксист объяснил ему, что бар откроется только через час, но Рубен все равно потянул хромированную ручку и через секунду уже стучал кулаком в дверь. Та наконец распахнулась, в проеме показался молодой человек с седеющими волосами.
— Перестаньте стучать, пожалуйста, — сказал он.
— Я хотел бы поговорить об Аво Григоряне.
В руке человека болталась белая тряпка.
— Я не знаю такого, — сказал он.
— Я не из полиции. Мы были с ним друзьями.
— Вам же сказано — я не знаю такого.
Мужчина попытался захлопнуть дверь, но Рубен (он долго отрабатывал это движение в Европе перед зеркалом) распахнул пиджак и показал пистолет.
Лонгтин не так давно стал отцом. Однажды он заглянул в спальню и увидел свою жену, свернувшуюся на кровати клубочком и прижимающую к себе дочь. Жена напевала какую-то песенку, которую, как она потом объяснила, сочинила сама. Когда Лонгтин открывал дверь и впускал Рубена, у него в голове были лишь два милых ему образа. Он подробно описал внешность менеджера, который увез Аво с собой, и даже припомнил, как точно называется вид спорта, которым тот предложил заниматься его бывшему работнику. Кто теперь может знать, куда они двинулись, в каком штате их искать. Уж точно не Лонгтин, жизнь которого с рождением дочки не принадлежит ему одному.
Рубен, поблагодарив хозяина, вышел вон, залив бар потоком утреннего света, словно открыл дверь в мир.
Несколько позже в гостиничном номере зазвонил телефон. Рубен приглушил звук телевизора. Акоп Акопян интересовался, как идут поиски.
— Я подобрался совсем близко, — ответил Рубен. — Очень близко…
На самом деле он солгал. Он не понимал, чем отличается борьба, которой в детстве успешно занимался Аво, от рестлинга, который теперь стал его профессией. Ему невдомек было, насколько велика разница между спортом и тем шоу, что разворачивается на ринге. А когда наконец его просветил один человек из тренерского центра в Сан-Диего, Рубен столкнулся с тем, насколько индустрия профессионального рестлинга закрыта для посторонних глаз. Он пробовал выдавать себя за репортера или полицейского, но никто не желал с ним общаться. Это обстоятельство заставило Рубена потратить более года, чтобы найти хоть кого-то, кто мог бы хоть как-то приоткрыть завесу. Им оказался мелкий ярмарочный гаер из Кентукки.
— Посмотрим, получится ли связаться с этим твоим менеджером, — изрек он, и снова потянулось изнурительное пустое ожидание.
Рубен провел девять месяцев в Лос-Анджелесе, и в конце концов его вызвали в Париж. Местом встречи был указан некий джаз-клуб, где на его имя был забронирован столик. Располагался он почти у самой сцены, и за ним сидел Акоп Акопян, внимательно следивший за дуэлью саксофонистов. Рубен подсел, но Акоп Акопян даже не взглянул на него. Музыканты продолжали играть мелодию за мелодией, как бы побуждая солистов к новому поединку. Рубену ничего не оставалось, как повернуться к сцене и обратиться в слух.
Подошла официантка.
— Водку, — попросил Рубен.
Тем временем Акоп Акопян потушил свою сигарету и заказал коньяку. На столе перед ним уже стояло четыре пустых бокала.
Оркестр заиграл балладу. Зашуршали щетки по тарелкам, потекли басовые ноты, хриплое дыхание тенор-саксофона сопровождалось приглушенным фортепиано. Тягучая, словно стелющийся осенний дым, музыка потекла в зал, обволакивая слушателей.
Рубен почувствовал, как кто-то прикоснулся к его локтю, выступавшему за край стола. Он подумал, что это официантка, но, оглянувшись, увидел перед собой картонную подставку для пива, на которой было нацарапано по-армянски: «Твой брат — не единственный. Нас раскалывают изнутри. Ты со мной?»
Оркестр почти замолк, предоставив басисту сыграть соло на фоне фортепьянной россыпи. Щетки продолжали шипеть, легонько касаясь тарелок. В зале понемногу оживали звуки — зазвенел лед в стаканах, послышалось чирканье спичек, смутные шепотки губ…
Босс впервые за весь вечер взглянул на своего подчиненного. В облике Акопа Акопяна что-то изменилось. Он казался лет на десять старше того харизматичного молодого идеалиста, с которым Рубен пять лет назад познакомился в этом городе. Морщины меж бровей сделались глубже, нос заострился, отчего отбрасываемая им тень выглядела идеально треугольной. При этом Акоп не проронил ни слова. Алкоголь и совершенно спокойное выражение лица напомнили Рубену тот вечер, когда его отец напился и сжег все книги в доме.