ь в бюро по переписи населения, чтобы выяснить, нет ли у них какой-нибудь информации об имуществе Тиграна, которое могло быть передано государству. Но служащий — мужчина средних лет, приземистый и волосатый, с криво приколотой к лацкану пиджака булавкой, — что-то невразумительно мямлил, словно ни разу до этого к нему на прием не приходила женщина с подобными вопросами. Мина даже предприняла путешествие по грязной дороге, ведущей в деревню, надеясь, что мать Рубена может дать ей хоть какую-то надежду на сей счет.
— Я спрошу мальчиков, когда они вернутся, — сказала старуха, и муж ее поддакнул:
— Да, ребята узнают.
Отказавшись от предложенного обеда, Мина развернулась и пошла домой, чтобы больше никогда не возвращаться сюда.
В конце концов поиски привели ее в антикварный магазин, что располагался в четырех кварталах от памятника Кирову. Кубиков там тоже не было, но внимание Мины приковало другое — коллекция карт Америки.
Наверное, весь город знал, что Аво сбежал в Америку при деятельном участии водителя местного автобуса, помогавшего ему добраться до аэропорта. Водитель, в свою очередь, божился, что Аво собирался вернуться назад за своей любимой, однако Мина прекрасно понимала, что он лжет из лучших побуждений.
Стоя в дальнем углу магазина, Мина внимательно изучала карты, изданные на армянском, русском и турецком языках. Карты были снабжены подробными пояснениями, и Мина долго гадала, где же Аво нашел себе новый дом. Она запомнила порядка пятидесяти названий американских городов. Больше всего ее очаровывали Батон-Руж, Чула-Виста, Миннеаполис, Чесапик и Чаттануга. Удивительная страна. В доме ее родителей на стене висела фотография, где был изображен ее дед рядом с Лениным. Всю свою жизнь она слышала о мирном сосуществовании различных рас и народов, хотя все это была ложь. Но стоило произнести вслух названия тех городов, как в душе ее появлялся свет надежды. Так или нет, но Мине казалось, что в названии американских городов соединялись все языки мира. Невозможно было не любоваться таким американским бесстыдством. Как знать, может, это и был обратный эффект пропаганды, но Мина явственно слышала шум винтов пароходов, что везли людей через океан, и стук колес американских поездов, которые не могла остановить такая безделица, как оползень, когда они перевозят людей через границы. Чаттануга, Чаттануга, Чаттануга… Она представляла себе, как Аво пишет ей письма из этих городов, как он заклеивает конверт и облизывает марку.
Но даже если он бы и написал ей на самом деле, Мина все равно не стала бы отвечать. Она бы просто представила тот или иной город, откуда Аво отправил письмо, тот самый день, когда он опустил конверт в почтовый ящик, вообразила бы себя рядом с ним, увидела бы, как скопы ныряют за рыбой у набережной в Чула-Виста, закрыла бы глаза в Луизиане и в следующий момент уже вдыхала бы насыщенный нефтью ветер от перерабатывающих заводов в Батон-Руж.
Однако ее воображение заносило ее чересчур далеко; где бы она ни была, чем бы ни занималась — ничего в ее жизни не менялось, поскольку Мина представляла себе прошлое как те или иные вероятности. Быть может, думала она, это и к лучшему. Жить прошедшими событиями — это роскошь лишь для тех, кто не имеет насущных потребностей в настоящем. Ее мать винила во всем политическую активность диаспоры, которая старалась заменить настоящее прошлым, словно пыталась срастить сломанную кость. Дома армяне все время говорили о геноциде, но сами они не испытали его на себе и за исключением пьяных разговоров в стиле «а вот если бы» не думали об отмщении. Предки Мины почти не пострадали от турок, поскольку жили в восточных районах, и как бы она ни сочувствовала горю своего народа, как бы ни болела за своих сородичей в Турции, Сирии или Ливане, она все равно не могла проникнуть в глубину их сердец, никак не могла понять их тяготение к прошлому. Нет, Мина никогда не заговаривала об этом, так как боялась причинить лишнюю боль, — но все равно ее желанием было только движение вперед.
Вот об этом она и думала, пока шли приготовления к нежеланной свадьбе. Ей уже исполнилось двадцать четыре года, и она все еще надеялась, что вот-вот вернется Аво или хотя бы пришлет письмо откуда-нибудь из Бисмарка или Солт-Санта-Мария. Ее сестра вышла замуж в семнадцать, почти на десять лет раньше. Она то и дело повторяла: «Замужество — это чепуха. Можешь не переживать. А вот когда почувствуешь, что беременна, тогда скажи мне. Каждый первенец — это двойняшка, потому что и твой муж с его рождения сразу превратится в ребенка».
Исполненная подобных мыслей, Мина была представлена в гостиной своей будущей свекрови и жениху. Ей хотелось то рыдать, то смеяться. Везучая — говорили про нее, но теперь ни о каком «везении» и речи быть не могло.
— Барев! — приветствовал ее жених, похожий на волка, обряженного в белый выходной костюм. Рукава пиджака были завернуты, словно он хотел показать, что волосы на его руках не уступают по густоте поросли на груди, в зарослях которой поблескивала золотом цепь. Ни дать ни взять древние развалины, что прячутся под пологом густого леса.
— Меня зовут Галуст.
«Прежде чем получить возможность провести остаток жизни с этим человеком, — думала Мина, — я должна несколько часов просидеть с ним в одной комнате, да еще в компании с его родителями. Мы должны рассказать друг другу о своих семьях. Обсудить ожидания от этого брака».
При этом она должна была стараться выглядеть счастливой. Мина никак не могла понять, каким образом подобное в свое время удалось ее сестре. А мать, неужели и та, знакомясь с родителями будущего мужа, была вынуждена вот так притворяться? Внезапно ее посетила мысль о том, что вся человеческая цивилизация — не более чем случайность, ведь если женщина, чтобы продлить свой род, вынуждена высиживать по нескольку часов на подобном мероприятии, то о каком братстве наций вообще может идти речь?
Мина почувствовала, что начинает ненавидеть эту гипотетическую женщину. Осознав это, она поняла, что и будущая свекровь ей так же ненавистна. Старухе было столько же лет, сколько бабушке самой Мины. Она — мать Галуста — поведала собравшимся, отчего ее пятидесятиоднолетний сын решил вновь жениться спустя десять лет после смерти первой супруги, которая не могла иметь детей.
— Галуст — прежде всего отличный работник, — говорила она. — Бог одарил его острым умом и широким кругозором, что помогло ему четверть века проработать в отделе переписи населения в Ленинаканском исполкоме. После кончины бездетной супруги — Господь да упокоит ее душу! — Галуст перевелся сюда, в Кировакан, где, если уж говорить откровенно, женщины так себе. А потом и я перебралась вслед за ним. Мы долго ждали, пока ему встретится более или менее достойная супруга… и вот наконец Мина… как бы выразиться? — вполне себе привлекательная.
— Она не просто привлекательная, — подал голос Галуст. — Она великолепна!
Мать потрепала его по колену:
— У него есть знаменитое ленинаканское чувство юмора!
— Нет, — отозвался Галуст, глядя Мине прямо в глаза. — Я и в самом деле нахожу вас очень красивой.
— Благодарю вас, — произнесла Мина, нарушая правила приличия. — Но, честное слово, довольно об этом.
Однако Галуст никак не унимался:
— Видите ли, у меня неправильные черты лица — довольно большой подбородок и тонкий маленький нос. По-моему, наши с вами лица прекрасно совпадают для поцелуев.
— Хорошая идея, — торопливо вставила мать Мины, и теперь всем представилась возможность убедиться, что лица будущих супругов действительно созданы друг для друга.
— Браво, — кашлянул кто-то, как только огромный щетинистый подбородок Галуста оцарапал лицо Мины, смяв ее черты, словно трактор котенка. Со стороны матери Мины донесся отрывистый звук отвращения, а самой Мине пришлось впиться губами в зубы Галуста, чтобы не издать подобного звука.
Город носил множество названий. До того как Советы нарекли его именем своего героя, он назывался Каракилиса. Это слово было заимствовано из языка турок-сельджуков и означало «черная церковь» — когда сельджуки захватили эти земли, они обнаружили здесь старую армянскую церковь, сложенную из черного камня. Храм простоял более пяти веков, пока в 1826 году не был разрушен в результате одного из мощнейших землетрясений, которое стерло город с лица земли. Восстановление церкви началось спустя два года. В новом строительстве использовали как черный, так и оранжевый туф — этот туф добывали на родине Галуста в Ленинакане. Какое-то время город носил название Александрополь, а еще до установления царской власти — Гюмри. Туфовый камень, тень от однокупольной базилики, несколько сохранившихся с XIII века крестообразных камней, именуемых «хачкары», — все это могло служить прекрасным фоном для свадебных фотографий. Но пока что церковный двор принадлежал одной лишь Мине — все остальные ждали ее в самой церкви, среди каменных свидетельств меняющейся, перестроенной истории.
Сколько же родственников у нее было? Казалось, что они умножаются на глазах, рассевшись на скамьях. Она почти никого из них не знала, и уж тем более не знала родственников Галуста. Ее новая семья, частью которой она должна была стать. Стоя у алтаря, Мина не отрывала взгляд от своих туфель.
Священник предложил новобрачным прикоснуться друг к другу лбами и поднял над ними огромный бронзовый крест. Крест всей своей тяжестью лег на супругов, пока иерей читал над ними длинные выдержки из библейских стихов, а кроме того, цитаты из городского устава. Именно в этот момент Мине пришла в голову забавная мысль — она представила себя стоящей на стуле и прижавшейся лбом ко лбу Аво — иначе бы ему пришлось согнуться вдвое или вообще встать на колени. Мина не выдержала и так широко улыбнулась, что это заметил Галуст. Не отнимая лба, он прошептал:
— Я так рад, что смог сделать тебя счастливой!
Мина подумала, что это самое приятное, что она могла услышать, и на глазах у нее выступили слезы. Галуст был ниже ее, и в тот момент Мина держала на себе всю тяжесть креста. Теперь всю жизнь она будет просыпаться ранним утром с головной болью, которая не отпустит ее до вечера, и так будет всегда, и крест никогда не приподнимется.