Стойка для приема гостей была установлена снаружи, на городской площади. Дождя в этот день не было — вот уж поистине милость природы. Мужчины протанцевали вокруг невесты, потом принялись свистеть и вытирать ее туфли обеденными салфетками — и в этот момент Мина увидела знакомое лицо неподалеку от памятника Кирову. Улучив момент, она подобрала подол платья, чтобы не волочить его по земле, и направилась к памятнику.
— Рубен, — спросила она, — это ты?
— В Париже только и разговоров что о твоей свадьбе, — сказал Рубен. — Так что я не смог остаться в стороне и приехал лично тебя поздравить.
Мина не нашла что ответить. Она хотела спросить Рубена, где он был все это время, почему он сбежал, знает ли он, где сейчас Аво. С другой стороны, ей нужно было возвращаться — нехорошо, если гости увидят ее с Рубеном. Хотя они и так видят.
— Ну, прими мои наилучшие пожелания! — произнес он.
Мина уже приготовилась задать ему вопрос, но Рубен, по-видимому, понял, что ее волнует, и прервал ее:
— А что, Аво в церкви?
— Ах, — выдохнула она. — Его-то как раз и нет. Ты что, не знал об этом?
— Я не видел его с того самого дня, как мы уехали в Париж, — пояснил Рубен. — Но мы разговаривали по телефону. Я думал, что он приедет к тебе на свадьбу.
— То есть ты с ним разговаривал?
— Постоянно. Он брат мне.
Мина повернула на пальце кольцо. На этот раз драгоценный камень в нем был настоящий.
— Он счастлив?
— Думаю, да. Голос у него именно такой. Каждый раз, стоит мне набрать его, он начинает одну и ту же песню о том, как ему славно в Лос-Анджелесе.
— Калифорния, — произнесла Мина.
— Совершенно верно, — отозвался Рубен и улыбнулся. — Он сказал, что нашел работу. Борцом. Ну, ты знаешь, он всегда был атлетом. Как я слышал, получает неплохие деньги, но это довольно опасное занятие — можешь представить. Люди готовы поубивать друг друга ради денег. Но я не мог бы представить более «американской» жизни для него. О, мы много болтали об этом. Но с тех пор, как я приехал сюда, я больше ничего о нем не слышал. Ты ж понимаешь, что гораздо проще позвонить, когда я за пределами Союза — ну, во Франции, Израиле, в Испании или еще где.
— Так он стал борцом?
— Мне кажется, что он довольно много разъезжает по стране, хотя, я думал, он должен был приехать на свадьбу.
Мина переспросила еще раз, скорее больше для самой себя:
— Он стал борцом?
— Америка и не такое может сделать с человеком.
— Так почему он вообще уехал? Рубен, пожалуйста, скажи мне, если знаешь!
Рубен положил руки Мине на плечи:
— Хорошо… Или — нет, я не должен гадать.
— Скажи! — настаивала Мина.
— Что ж… Мне кажется, что это связано с тем, что случилось с Тиграном. Это его и подкосило.
— Да он едва знал его! Это уж нас тогда должно было подкосить, а не его.
— А, Мина-джан! Он что, ничего тебе не говорил об этом?
— Что именно?
— Не хотел бы тебе говорить… Я думал, он тебе давно все рассказал. Мне он сказал, едва только приехал в Штаты.
— Что он рассказал?
— О том, как умер Тигран, — начал было Рубен, но осекся. Он поправил рукава свадебного платья и отступил на шаг. — Аво сказал мне… Ладно, я и приехал для того, чтобы сказать тебе о том, что он хранил в тайне много лет.
— Скажи…
Рубен съежился и теперь выглядел еще меньше, чем когда сидел за игровой доской. Он нацепил очки и заговорил снова:
— Ну, когда Тигран умер, Аво пожалел тебя. Это так. Поверь, я бы и сам не хотел говорить об этом, но это правда, клянусь. Он сказал, что увидел, как ты плачешь совсем по-детски, и ты тогда напомнила ему — да, именно так он и сказал, — ты напомнила ему его же маленького, когда у него погибли родители. И он перепутал тогда жалость и любовь. Да, именно так он мне и сказал — жалость с любовью. И я хотел бы, чтобы ты и твой муж жили счастливо, не думая о том, что могло бы быть… Аво перепутал жалость с любовными чувствами и решил уйти, пока вы не совершили ошибку и не поженились.
— Понятно, — сказала Мина, прикрыв подбородок.
— Но это же и хорошо, — продолжал Рубен. — Ты свободна, счастлива в браке, а Аво… Аво станет только легче, когда я расскажу, как здорово тебе сейчас. Не следует оборачиваться назад. Тебе же больше не нужна его жалость? Посмотри же на себя, посмотри на свое свадебное платье!
Вскоре Рубен ушел, а Мина вернулась к гостям: свист и крики, крики и свист.
Молодая пара переехала от родителей невесты на верхний этаж самого высокого дома в Кировакане. В течение еще нескольких лет Мина продолжала учить игре в нарды после школьных уроков; она готовила, прибиралась в квартире, пришивала пуговицы к манжетам рубашек Галуста, прося его аккуратно закатывать рукава. После нескольких попыток она наконец забеременела. Потом еще. Сразу после свадьбы она перестала изучать карту Америки, хотя и продолжала перечислять названия городов. Купленная карта поначалу лежала в ящике стола рядом с книгой Ширакаци и ее парижским дневником. Но после, когда у Мины появились дети, карта стала тянуть ее в прошлое. Тогда она сложила карту в небольшой треугольник и бросила в мусорное ведро.
Глава пятнадцатая
Париж, Франция, 1983 год
Под балконом «Отель де Крийон» в сторону, откуда слышались хлопки петард, прошествовали всадники в белых портупеях, держа на плечах обнаженные шпаги. Марширующие музыканты выделывали со своими барабанами и трубами, тени от которых то и дело мелькали над собравшейся толпой, чудеса эквилибристики. Должно быть, только на протяжении одного квартала скопилось около пятидесяти тысяч парижан и туристов. Взрослые сажали своих отпрысков себе на плечи и кормили конфетами. Все махали руками, приветствуя президента и приглашенных глав иностранных государств. Это был День взятия Бастилии, 1983 год. Двести лет назад семеро узников были освобождены из этой тюрьмы, и теперь вся страна чванливо праздновала свою свободу. Небольшая искорка воспламенила народное ликование.
Рубен допил бутылку яблочного уксуса и направился вглубь номера за следующей.
Его ботинок едва успел коснуться ковра, как напарник Рубена — Варужан — поднялся из своего шезлонга. Варужан долго пытался сложить газету, которую до этого читал, но в конце концов, потеряв терпение, просто швырнул ее на овальный столик, словно развернутую карту. Из-под нее торчал уголок плана терминалов аэропорта Орли. Варужан бросился вытаскивать чертежи, как будто не мог найти их все утро, и, перебирая листы, спросил:
— Ну, как тебе парад? Ничего, правда?
Рубен открыл холодильник. Насчет уксуса он ошибся — в холодильнике его не было. Бутылка на балконе оказалась последней.
— Когда-нибудь, весьма скоро, мы проведем такой же парад, — заявил Варужан.
— Нет, — откликнулся Рубен, — не проведем. И сядь, наконец!
Варужан сел. Разгладил складки на своих слишком широких брюках. Он был старше Рубена на двадцать лет, но так и не сумел найти себе приличного портного.
Роясь в недрах холодильника, Рубен спросил:
— Слушай, ты не видел здесь еще одну бутылку?
— То есть как это не будем проводить парад? Ты же не думаешь, что мы…
— Мы обязательно победим, — произнес Рубен. — Но дело сейчас не в этом. Я готов биться об заклад, что приносил еще одну бутылку.
— Там есть ящик, посмотри в нем. А если мы победим, как же останемся без парада? Хочу парад, и именно такой!
Рубен проверил ящик, хотя заглядывал туда раз сто.
— Парад — это не по-армянски, — пояснил он. — Парад — это… по-французски. Ты можешь представить, как мы будем маршировать? Высоко поднимая ноги над кучами лошадиного дерьма? Нет. Вот танцы, пение — другое дело. Но обряжаться в костюмы, словно дети на школьный спектакль? Нет, ты только представь: Турция приносит нам извинения, выплачивает репарации, уступает территории, а мы будем по улицам скакать? Нет, мы останемся в своих домах, в наших залах, наших церквях и будем поздравлять друг друга. А эти французы — господи боже мой! Мне плевать, что они думают про свои парады — если тебе надо так выделываться, то ты уже несвободен. А тут нет еще одного ящика?
Варужан сказал:
— Я запомнил каждый терминал, каждый угол. Вечером я еще раз съезжу туда, но сейчас хочется пойти развеяться. Рубен-джан, я могу сходить вместо тебя за бутылкой, только скажи, что купить?
Рубен вспомнил, что Варужан женат и у него есть ребенок. Ему впервые подумалось, что все эти три дня, что они провели в Париже, поведение Варужана, его выказываемое уважение к нему — всего лишь показуха. Скорее Варужан был раздражен тем, что напарник едва ли старше его дочери. И наверное, он считал, что Рубен сошел с ума — то ли от пристрастия к яблочному уксусу, то ли оттого, что ему не давала покоя мысль, как вернуть доверие босса. А все из-за брата. Двоюродного, но все же…
Варужан взял с тумбочки ключи и направился к двери. Рубен остановил его. Возможно, Варужан прямиком направится в полицию. Возможно, вся эта операция подстроена. Кто этот человек в широких брюках? — думал Рубен. Он почти не знал его.
— Нет, — сказал Рубен, отбирая ключи. — Я сам пойду. Ты вряд ли найдешь то, что нужно. Сиди, читай газету. Смотри парад.
Некоторое время Варужан изображал протест. Затем, довольный, подхватил газету и вышел на балкон.
Рубен знал, что парад продлится до полудня, метро после него будет напрочь забито, и так до самого вечера, когда начнется салют. Выбор был неприятным, но все же напрашивался сам — толкаться в толпе безопаснее, нежели оставаться в номере, пока Варужан будет ходить неизвестно где.
Он вышел из лифта, пересек вестибюль и затерялся на запруженных улицах.
Перекрывая нестройный шум людских голосов, вопли и свист, откуда-то доносился звон колокола: бом-бом… Звук становился все громче, и Рубен понял, что идет в его направлении. Каждая шляпа в толпе покачивалась, словно выпавший от жажды язык. Стояла середина июля, и жара не думала ослабевать. Рубен, который всегда выходил в костюме даже за пачкой сигарет, вскоре стащил с себя пиджак и перебросил через руку. Пройдя еще квартал, он закатал рукава рубашки. Огромное количество людей (он почти ничего не видел поверх голов) заставляло его чувствовать себя лилипутом, и это обстоятельство вкупе с непрекращающимся перезвоном колокола вскоре вынесло его с бульвара в какой-то узкий неприметный переулок. Там он смог перевести дух и расправить плечи. Рубен сильно вспотел, рубашка и брюки липли к телу, словно испуганные дети. Он стащил туфли, снял носки и, скатав их в тугие шарики, рассовал по карманам пиджака. Босые ноги вставил в ботинки. Так можно стереть себе ноги в кровь, но идти уже оставалось недалеко. Он снова нырнул в толпу и вскоре увидел небольшую винную лавку, рядом с которой на тротуаре сидел хозяин-алжирец с редеющей бородой.