В Париже Рубен пристрастился к сигаретам «Голуаз», которые продавались только здесь. Вытащив из пачки одну, он сунул ее в рот и закурил. Потом разыскал бутылку, ради которой проделал весь путь, и выкурил еще две сигареты, прежде чем добрался до алжирца, чтобы расплатиться. Колокол вновь ударил, и тут Рубен увидел зажатый между фасадами Елисейских Полей шпиль и фронтон церкви.
Его церкви. Точнее было бы сказать — не его, а их церкви. Армянский Апостольский собор — сколько раз он хотел зайти туда, но все как-то не складывалось. Много лет назад, когда он впервые оказался в Париже, Мина звала его сюда. Он согласился пойти — и даже ждал этого: он втайне надеялся, что церковная атмосфера как-то сблизит их с Миной. Но ему не суждено было встретиться с девушкой в вестибюле гостиницы — вместо этого он ушел с людьми, с которыми вот уже десять лет занимается общим делом.
Он остановился перед черными, украшенными орнаментом воротами высотой в человеческий рост, за которыми тянулась каменная дорожка. Старая дубовая дверь между могучими колоннами была чуть приоткрыта.
Рубен откупорил свою бутылку, сделал глоток и вошел.
Дверь тяжело громыхнула, закрыв от него галдящий, беспокойный мир. Внутри было тихо, и в приглушенном свете даже туристы, убежавшие с парада, казались кающимися грешниками. Несмотря на полумрак, жара здесь ощущалась сильнее, было влажно и пахло старым деревом. Случайные посетители выворачивали шею, стараясь прочитать выбитые на стенах имена епископов или полюбоваться люстрами, свисающими с расписанных фресками потолков. Центральный светильник спускался на цепи из-под самого купола и бросал скупой желтоватый свет на ковровые дорожки, выложенные вдоль прохода. Скамей не было — их заменяли расставленные рядами стулья. Рубен сел на задний ряд и стал снимать туфли — находиться в храме без носков показалось ему неприличным.
Пожилой священник задержался у алтаря и зажег высокую свечу, поставленную в чашу с песком. Туристы парами постепенно покидали храм, и Рубен, успевший натянуть носки и обувь, остался один на один со священником, продолжавшим зажигать свечи. Колокол перестал звонить, но тишина была не мертвой, а, наоборот, живой. Это была тишина биения крови в ушах, тишина копошащихся воспоминаний, стремящихся, чтобы их вытащили на поверхность.
Когда же он последний раз спал больше пары-тройки часов подряд?
Священник продолжал зажигать свечи одну от другой.
Рубен перекрестился.
В Париж он прилетел несколькими днями ранее из Афин, где жил три года с момента, как все-таки нашел Аво. В восьмидесятом году они вместе вылетели из Штатов и прибыли в Афины для короткой полночной беседы. Около терминала их ждали четверо мужчин на двух машинах. Эти люди составляли ближайшее окружение Акопа Акопяна: Сурик, занимавшийся приобретением оружия, Хамик, главный отмыватель денег для организации, Затик, специалист по взрывчатым веществам, и Мартик — он был ответственным за место, куда позже доставили Аво. Все вместе они были известны в организации как «Четыре Ика» — Сурик, Хамик, Затик и Мартик. Поговаривали, что пока остальные члены АСАЛА были вынуждены ютиться в трущобах и брошенных складах на окраинах городов, каждому из четырех «Иков» были выделены двуспальные апартаменты в многоэтажном роскошном доме в процветающем пригороде Афин Палео-Фалиро.
Слух, впрочем, был правдив лишь наполовину. В целях предосторожности «Четыре Ика» жили в разных домах, причем только три из них можно было назвать роскошными. Окна там действительно выходили на синие воды залива Фалерум. Сурик, Хамик и Затик жили там вместе со своими женами и детьми. Даже в суете и грохоте терминала прибытия они выглядели загорелыми и вполне счастливыми. Никто из них и не думал отказываться от поручения — своего рода «развозки гостей», чем парни не занимались со времен начала их работы на Акопа Акопяна в Алеппо. Да тут и не откажешься. Во-первых, они знали о возросшем недоверии Акопяна к другим участникам организации, а во-вторых, «гости» были непростые — «протеже», как называл Акоп Акопян Рубена, и предатель.
Четвертый «Ик», Мартик, жил отдельно от всех, в деревне и без семьи. Той ночью он ждал в водительском кресле одной из машин.
На первый взгляд, ошибиться в братьях мог только полный идиот. Все «Четыре Ика» знали, что тот, кто подставил организацию в Лос-Анджелесе, обладает огромным ростом. Так и было — предатель сложился внутри автомобиля, словно булочка в голодном рту. Но было что-то странное в его поведении: громила спокойно изогнул свою сросшуюся бровь, словно его пригласили на дружескую встречу, а в глазах его мерцал огонек. Как потом рассказывал Затик, сидевший сзади, приставив к большой лысой голове пистолет, парень таращился в окно, словно турист, что приехал поглазеть на достопримечательности: магазины под навесами, церкви, дома, балюстрады, неподвижно застывшие лодки в заливе… Он был предателем, но все же в его облике сквозила какая-то невинность.
— Мы было подумали, что неправильно поняли слова Акопа, — сказал позже Затик Рубену. — Это ты вел себя так, словно и был главный пакостник.
— Верно! — подхватил Сурик. — Рубен был похож на енота, которого застукали в мусорном ведре, — такой же маленький, нервный и трясущийся.
— Плечи трясутся, и глаза из стороны в сторону бегают, — добавил Хамик.
Едва Рубен оказался в машине, он так резко дернулся в сторону Сурика и Хамика, что у него с носа свалились очки.
— Ты должен благодарить каждого бога, какой только ни придуман людьми, — смеясь, говорил ему Хамик. — Уж не знаю, как это все получилось, но ты нам обязан тем, что не оказался в автомобиле Мартика. Представь, что могло произойти, если б мы облажались? Взяли бы предателя с собой в Палео-Фалиро, угостили бы его пахлавой, выпили бы узо. А наш маленький «протеже» прямиком отправился бы в гости к Мартику!
Когда оба пассажира были усажены, автомобили газанули. Сначала они двигались по одному пути, и двигались так, что из того, что шел позади, были видны красные стоп-сигналы первого. На юг, на юг от аэропорта… Затем на светофоре одна из машина пошла прямо, а другая свернула налево.
— Благодари бога, причем какого угодно, — повторял Хамик. — Благодари любого бога, что ты сел в правильную машину.
Рубен и в самом деле был благодарен — и Богу, разумеется, но еще и Акопу Акопяну, который поверил ему, который разрешил ему вернуться в организацию; но, конечно, не меньше его признательность распространялась на Сурика, Хамика и Затика, ведь они встретили его, как члена семьи…
Рубен сделал еще один глоток из бутылки. Судя по всему, придется еще раз наведаться в магазин на обратном пути. Иначе снова начнутся проблемы, с которыми он столкнулся в последнее время, — жжение в ушах, потливость рук, подергивание век, сдавленность в горле… Они возникали, как только он вспоминал «Иков». Кокаин и спиртное, помогавшие «Икам» в работе, только усугубляли его состояние, поэтому Рубен отказался от всего, кроме сигарет и яблочного уксуса, о действии которого он как-то раз прочел в библиотеке, стыдясь посторонних глаз.
В церковь проник луч света. Дверь распахнулась, и в храм ворвались уличные звуки. В проем влетел юноша лет пятнадцати. Он мигом преодолел проход, едва не зацепив ковер, и стал перед алтарем в тот самый момент, когда дверь снова затворилась. На голове юноши была шапочка служки, которую он то и дело поправлял, пока разговаривал со священником. Тот уже начал песнопение, но, чтобы расслышать мальчишку, замолк. Затем он что-то прошептал юнцу, и тот быстро исчез в незаметном потайном помещении сразу за фреской. А через некоторое время вышел, облаченный в красно-белое одеяние. Шапочка исчезла. Паренек уже не столь возбужденно, но все еще со следами недавнего испуга приблизился к Рубену и сказал ему по-французски, что время для туристического посещения собора закончилось.
— Дай мне еще пять минут, — попросил его Рубен по-армянски.
Мальчик обернулся назад, но священника уже не было на месте.
— Вам следует уйти прямо сейчас, к моему сожалению.
— Но ты ведь и так задержался, верно? И твоему патрону пришлось самому зажигать свечи, как какому-нибудь певчему.
— Я пытался объяснить… сегодня парад, в метро не войти.
— А тут, на стене, есть твоя фамилия? — спросил Рубен, указывая на место над алтарем.
Там был внушительный список имен армянских священнослужителей, погибших с четырнадцатого по восемнадцатый год. Рядом — изображения Бога Отца и Марии, а младенец Христос обвивал руками имена, как бы запоминая их.
— Только дальние родственники, — ответил служка. — Мне неприятно говорить, но вам все же надо уйти.
— У тебя вот тут помялось спереди.
Паренек разгладил одеяние и повторил:
— Пожалуйста, приходите завтра утром. С семи.
— Неужели небеса так строги? Скажи священнику, чтобы он сам меня выставил.
Уже начавший сердиться юноша убежал и скрылся за фреской. Почти сразу оттуда показался священник. Он медленно зашагал по проходу и, подойдя к последнему ряду, сказал по-армянски:
— Скажи, что ты хотя бы пожертвовал на храм.
Рубен оглядел стены и люстры. Кругом много золота. В стеклянном ящике у алтаря блестела бриллиантами Библия.
— Похоже, с этой церковью все хорошо и без моих грошей.
— Все это лишь для того, чтобы привлечь как можно больше людей в дом Божий.
Когда-то Рубен попытался убедить Аво поверить в Бога. Они были еще совсем юны. Аво читал стихи, и Рубен предложил ему для разнообразия прочитать Библию. Именно оттуда и начался их спор.
— Погляди на все прекрасное, сотворенное во имя Бога, — объяснял брату Рубен.
Архитектура, живопись, музыка, скульптура, даже книга со стихами в его руках — за все это Аво, по мнению Рубена, должен был благодарить Бога. Только через красоту художник и может общаться с Богом. Однако Аво усомнился, что красота — это только средство. Он считал, что красота сама по себе является целью. Искусство и есть цель, а Бог есть первое произведение искусства.