План состоял в том, чтобы снять мотель неподалеку от аэропорта и на следующее утро вылететь в Афины. Не дождавшись машины, Рубен неожиданно зашагал в сторону парка — было видно, как несколько человек играют там в шахматы. И в нарды тоже. Рубен мог бы сказать: «Я уже и не помню, когда последний раз садился играть», но нет, ничего такого — он просто пошел в том направлении. И Аво направился за братом.
Двое чернокожих сидели за дубовым столом над доской. Оба закутались в плотные куртки, закрыли рты шарфами. У одного брови были седыми, в тон игральным костям. Его соперник, игравший костями цвета красного дерева, был совсем молодой. Кости исчезали в перчатках, руки ударяли по таймеру. У ног игроков бродили голуби, пытаясь расклевать затоптанные крошки.
Рубен наблюдал за мужчинами, словно профессиональный фокусник, следящий за чистотой исполнения трюка.
— Будешь? — спросил его пожилой.
Рубен поменялся местом с проигравшим. Голуби нехотя вспорхнули из-под ног.
И доска, и таймер снова вернулись в исходное положение, словно само неизбежно текущее вперед время было отброшено назад одним взмахом руки.
«Как ты нашел меня?» — не спросил Аво, но Рубен все равно проговорил:
— Акопян не слез бы с меня, пока я не найду тебя.
Чернокожий вздернул бровь, но продолжал бросать кубики.
— Я искал два года, — продолжал вслух Рубен. — Два года безуспешных попыток, пока не нашел одного мерзкого типа. Он и дал мне наводку.
Аво не проронил ни слова, но Рубен понимал, что тот никуда не ушел.
— Если ты полетишь со мной, Акопян позволит тебе и мне объясниться. А потом ты отправишься домой.
Рубен почувствовал, как его брат пошевелился, словно готовясь бежать, и только тогда сказал:
— Мина вышла замуж, брат…
Он даже не обернулся, чтобы увидеть реакцию Аво, хотя почувствовал, как его сердце увеличилось и тотчас же сжалось, словно пытаясь передать некий сигнал.
Уверившись, что брат никуда не собирается бежать, Рубен вбил последний гвоздь, как бы в наказание за последние два года:
— Она все знает. Я имею в виду смерть Тиграна. Так что все кончено, брат. Я рассказал ей всю историю.
Противник Рубена сделал ход. Потом ударил перчаткой по таймеру — время снова понеслось вперед.
Рубен провел Варужана через ворота терминала. Затем Варужан отнес их багаж на стойку регистрации рейса компании Luxair — они должны были выбираться отсюда через Люксембург.
Тем временем Рубен удалился в уборную, где выпил остатки яблочного уксуса и принялся за работу. Затик так часто и подробно инструктировал его по поводу устройства бомбы, что двенадцативольтовый свинцово-кислотный аккумулятор представлялся ему детской игрушкой. Но теперь его руки дрожали, а мысли все возвращались к тому, чего не сказал Аво, — ни слова о праведности, ни слова о милосердии.
Цилиндрический дистанционный детонатор размером не больше обычного позвонка умещался на ладони, и в нем была жизнь. На подкладке кейса «Ики» вышили имена жертв геноцида. Чернилами Рубен добавил еще имена Ергата и Сирануш, и теперь ему казалось, что в этой бомбе, сконструированной с таким тщанием и любовью, больше жизни, чем у людей, что ожидали посадки на самолет.
Варужан ждал его у выхода на посадку Luxair, в паре сотен шагов от прохода на «Турецкие авиалинии», где Рубен и оставил «Истину».
— Давай быстрее на борт! — поторопил Варужан.
— Я оставил кейс там, у прохода, — сказал Рубен.
— Ты что, шутишь? — схватил его за плечо напарник. — Бомба должна быть в самолете.
— Самолеты и так часто падают и горят, — ответил Рубен.
Впервые за долгие годы он почувствовал, что его тело принадлежит ему. Кожа стала мягкой и гладкой, как в детстве.
— Мой способ будет более резонансным, — добавил он.
Варужан обхватил голову руками и присел. Потом вскочил и бросился бежать через терминал к стоянке такси. Он понимал — как и Рубен, — что их рейс до Люксембурга вовремя не полетит.
Глава шестнадцатая
Лос-Анджелес, Калифорния, 1989 год
Мина молча провела меня с крыши в свою квартиру и прикрыла за нами дверь. Квартира вся была в кружевных тенях от занавесок на окнах. В золоченых рамках на стенах — изображения цветов, на покрывалах с розово-желтыми и цвета яичной скорлупы оборками вышиты лепестки, и даже резные ножки кофейного столика напоминали садовую решетку. На кухне, где мы стояли, все еще дышала жаром плита, витал запах выпечки, перемешанный с нотами тимьяна и базилика.
Мина вдруг вложила мне в руки что-то тяжелое, и мне показалось, что это букет темных роз. Но букет внезапно замурлыкал, и я понял, что держу в руках кота. За прошедшее время он вырос и похорошел.
— Подержите его, — сказала Мина. — Вдруг кто войдет, так подумают, что вы и правда ради него приехали.
— Вы должны были выйти замуж за него, — произнес я.
— За кого?
— За Броубитера. Он только и говорил мне что о вас, о девушке, которую оставил дома.
Мина покачала головой и грустно усмехнулась. Потом она стала прибираться, хотя я не видел на кухне особого беспорядка. Разве что использованные листы фольги, обсыпанные мукой разделочные доски, да еще в раковине скопилась немытая посуда. С нее-то она и начала — открыла кран, и тот зашипел.
— Глупость какая-то. Я думала, вы приехали сказать, где он может быть. Но вы не знаете этого.
— Нет, — ответил я. — Не знаю.
— То есть вы пришли, чтобы рассказать мне про то, что и без того известно?
— Не совсем так. Вы сказали мне, что у вас половина истории про него, а у меня — другая половина. Сложим их и попробуем понять, что же могло с ним случиться. Вы ведь так тогда сказали, верно?
— Но вы мне ничего нового так и не сообщили.
— Мина, я пытаюсь. Серьезно. Вы закроете кран? Послушайте же меня. На самом деле я не хотел вас беспокоить. Просто, когда вы спрашивали меня о его жизни здесь, в Америке, тогда я не мог вам сказать, потому что не знал, кто вы такая. Но теперь могу, поскольку понимаю, что Аво говорил именно о вас.
Мина наконец выключила воду.
— Ну, попробуйте. Просветите меня.
Я не знал, с чего начать, не знал, как ей объяснить мою дружбу с человеком, которого она любила. Голова была набита какими-то мелкими, кажущимися незначительными деталями из нашей с ним жизни — например, что Броубитер очень любил запах бензина, и каждый раз, стоило нам заехать на заправку, смазывал себе им запястья. Мы жарили мясо на двигателе моей «Каталины» — откручивали кожух от выпускного коллектора, где находились цилиндры, проталкивали стейк под прокладку, и мясо из-за этого щедро пропитывалось запахом бензина. Что еще такого? Аво как-то по-особенному жевал. Совсем как мой младший брат — начинал коренными, а заканчивал резцами. Я часто повторял ему, как быстро они с моим братом нашли бы общий язык, что они подружились бы, и Аво начинал буквально сиять от этих слов. Он не раз выручал меня во всяких кабацких драках и при разборках в раздевалках — а я помог ему лишь однажды, во время заварушки в Дулуте. А когда моя старая «Каталина» наконец приказала долго жить, мы вместе с Аво сделали мой нынешний «рейнджер». Вот та самая половина истории, которую я и должен был поведать Мине. Сказать, что припаркованный возле ее дома драндулет на самом деле наполовину принадлежит человеку, который любил ее. Как-то раз я попробовал научить его водить машину, но Аво отказался. Как мне показалось, ему больше нравилось смотреть в окно во время наших путешествий. Он коллекционировал наконечники стрел, жетоны метро и еще много всякой чепухи, что подсовывают туристам, а когда он исчез, все это добро осталось в моей машине, в той самой поясной сумке, где он держал деньги… Вот в этом-то и был отправной пункт моего повествования — если бы я начал с таких мелочей, то, может быть, сумел бы добраться до сути.
Но сколько я себя помнил — я имею в виду мою жизнь до рестлинга, — все откровенные разговоры я вел исключительно в машине. Может быть, дело было в замкнутом пространстве автомобиля — оно напоминало мне исповедальню, страх моего детства. А может, играл роль факт совместного движения, ощущение, что мы движемся из одного пункта в другой, а люди, как я заметил, невольно стараются соответствовать движению ментально, если не меняясь, то хотя бы надеясь на изменения. Именно в дороге происходит сдвиг в человеческой душе, когда мы имеем возможность выпустить то, что наглухо законопатили бы сидя дома.
— А есть ли у вас возможность переговорить со мной в моей машине? — спросил я.
Мина лишь покачала головой, посмотрела на меня, потом на немытую посуду и снова включила кран. Вода зашипела. Я почувствовал, как ребра Смоки заходили ходуном — еще одна устроенная мною жизнь…
— Знаете, Мина, а вы ведь действительно разбили ему сердце.
— Вам пора.
— Да, разбили, — продолжил я. — Вы сломили его. Вы не вышли за него, как ему хотелось, а ведь он остался совсем один. Вы задумывались когда-нибудь об этом? Он же не знал здесь вообще никого. Я был его единственным другом, но он все равно оставался одиноким — да выключите же, наконец, воду! Скажите мне, почему вы не вышли за него? Почему вы так долго тянули и не приезжали? Он так долго вас ждал, он ждал годы, и за это время он ни разу даже не прикоснулся ни к одной женщине. Клянусь богом, это был верный человек, он ждал вас, а вы оставили его одного. Да выключите же воду и объясните мне, почему вы не приехали? Зачем вы остались дома и вышли замуж за старика? Зачем вы так поступили с Аво? Чем, скажите мне, он заслужил такое? В чем Броубитер провинился перед вами? Закройте воду и скажите, что такое произошло? Скажите мне!
Смоки выпрыгнул у меня из рук, и Мина, отскочив, обрезала палец о нож, который в тот момент как раз мыла. Она зажала ранку и сказала:
— Пожалуйста, уходите сейчас!
— Мы могли бы побеседовать в моей машине, — не сдавался я. — Могли бы обсудить все и найти правду. Я расскажу вам свою историю, а вы — свою.