Он пошел следом за ней по пыльной тропе между деревьями. Из листвы выглядывали плоды, напоминавшие круглые лампочки. Ками показала на высокое дерево и попросила сорвать для нее один апельсин.
Аво рассказал ей о Мине и лимонном дереве у горнолыжного подъемника, но Ками сказала:
— Нет, это не лимоны, это апельсины.
Она не была ему ни любовницей, ни теткой, ни двоюродной сестрой — она была другом, а это самая святая любовь в мире. Аво протянул руку и сорвал плод, переспелый до черноты.
— Этот? Ты уверена?
Ками взяла апельсин и очистила его. Маленькие треугольнички мякоти на разорванной кожуре…
— Моя мать живет вон там, — сказала она, показывая на дом в конце рощи. Идти за ней до дверей было не нужно — Аво остался ждать среди деревьев.
В конце концов Ками отдала ему поддельные документы для перехода границы, и они долго держали друг друга в объятиях. И это казалось веселым…
Его дружба с Ками отделила Аво от потока его жизни. Он сам так думал. Ее имя навсегда осталось запечатанным в его устах и никогда не должно было вырваться на волю. Но все же Ками была важна для него. За много лет до встречи с ней он видел жестокость и сам был жесток. К концу своего пребывания в Мерсине он понял, что Ками просто изменила направление потока. Без этого понимания он потерпел бы фиаско, вернувшись к Мине, так как никогда бы не сумел любить ее правильно.
Глава восемнадцатая
Кировакан, Армянская ССР, 1983 год
Мина решила, что завтра отведет детей на горнолыжный подъемник. Его было хорошо видно с крыши их дома, и двухлетняя Араксия с любопытством показывала пальчиком на движущиеся сиденья. Дочь казалась Мине старше своих лет — здоровенькая и разговорчивая, она была готова к покорению вершин. Девочка указывала с крыши на горы и, как положено армянке, говорила: «Масис» — здесь так называют Арарат.
Два года…
Мина крепко прижала дочку к себе и сказала: «Я так сильно люблю тебя, что готова съесть!» Девочка засмеялась, прикрывая рот обеими ладошками, как будто у нее был совсем маленький запас смеха и она старалась побольше сохранить в себе. Так же было и с едой — оставшиеся кусочки Араксия долго и тщательно пережевывала. Иногда Мине казалось, что ее дочь научилась чувствовать страх стариков, боявшихся потерять последнее.
Мина не подпускала ее слишком близко к ограждению крыши — либо усаживала в кресло посередине, либо позволяла побегать вокруг стола для игры в нарды. Да — она учила Араксию играть. Внимание ребенка трудно удержать дольше чем на два броска костей, но и это уже неплохо. Перерывы в игре давали возможность побегать-походить вокруг стола, размять ноги и руки, поболтать о том о сем. Глядя на окрестности, мать и дочь указывали друг другу разные удаленные места: вот железнодорожный вокзал, вот центральная площадь, вот церковь, а там — обметанные снегом горы.
— В горах есть деревня, — говорила Мина дочке, — в этой деревне постоянно идет дождь, почти каждый день. А видишь снег наверху? Там катаются на лыжах, и там есть старый горнолыжный подъемник.
Мина сдвинула ноги вместе и, опираясь на воображаемые палки, изобразила, как катаются на лыжах. Она наклонялась то влево, то вправо и издавала звуки, какие производят лыжи, скользя по снегу. Араксия закрыла рот ручками и затряслась от смеха.
Завтра, решила Мина, завтра прямо с утра она отведет на гору дочку и детей сестры. Если бы не вечерний концерт, то можно было бы отправиться туда и сегодня. Снег тает раньше времени. Январь, а столько прогалин.
Она устала изображать лыжника и, показав, что утомилась, плюхнулась на стул.
— Талин, — сказала Араксия.
— Да, верно! Сегодня мы с тобой пойдем и посмотрим, как она танцует и поет. Хочешь увидеть ее на сцене?
Араксия так сильно кивнула, что у нее клацнули зубки. Она снова засмеялась и прикрыла рот.
Нужно было возвращаться в квартиру. Скоро с работы вернется Галуст, и времени, чтобы пообедать и собраться на концерт, оставалось совсем в обрез. К тому же Мина еще не успела нарезать капусту для борща. Ну, не страшно. Днем она приготовила лаваш и хумус для свекрови и дочки. Есть баклажан и лимон. Так что все просто. Галуст сможет перекусить и этим, пока варится суп. Нет никакой нужды уходить с крыши вот прямо сейчас.
— Масис, — сказала Араксия, показывая в северном направлении.
Мина взяла дочь за руку и повернула ее к западу.
— Нет, Масис находится там, — сказала она. — Далеко-далеко. Масис куда выше этих гор. Когда-то он находился на нашей территории, но потом граница отодвинулась [18].
Девочка посмотрела в сторону западного горизонта и сказала:
— Нет, наши горы выше!
«Это обман зрения, перспектива, — подумала Мина. — И как же родителям удается объяснить это детям?»
Они еще раз прошлись вокруг стола и сели за нарды. Араксия бросила кости. Мина стала показывать, как правильно переставлять фишки. Но девочке больше нравилось бросать кости, чем возиться с фишками. Она еще раз бросила — ей уже было известно, как бросать, чтобы кости оставались на доске.
— Ого! Вот это да! — то и дело повторяла Мина.
Январь, а снег уже тает… Она надела на дочку пальто и шарфик, но сама чувствовала себя уютно и в одном свитере. Сможет ли она припомнить еще такую же зиму?
Хотелось бы… Может быть. Или — нет.
Ее сестра утверждала, что ничего не помнит из того, что было до рождения детей. Мина не обращала на это внимания, но теперь начала понимать, что та имела в виду: перспективу, как с горами. У художников — оптический обман. Теперь она и сама помнила все меньше и меньше о своей жизни до рождения дочки. Нет, конечно, ничто никуда не исчезало, во всяком случае полностью. Напоминает тающий снег — он сходит не весь сразу, а постепенно, пятнами. Например, Тигран и его жена всегда приглашали ее к себе на обед. Жена Тиграна была прекрасной кулинаркой — в молодости она работала на кухне консульства в Ереване. Но теперь Мина не могла припомнить ни одного блюда, что подавались на стол, они слились в ее сознании в одно сплошное пиршество. Также она не могла вспомнить ни одного разговора, которые велись за столом. Из всего осталась лишь любимая шутка Тиграна, он повторял ее вместо молитвы: «Благодарю Тебя, Господи, что позволяешь такой старой обезьяне, как я, сидеть за одним столом с гениями!»
Может, после одного из таких обедов Тигран показал ей «Доказательства» Ширакаци? Нет, тогда было начало дня — она помнила, как утренняя тень падала на страницу. Тигран повел ее на прогулку в лес, объяснив, что там можно найти византийские и средневековые ценности.
Мина здорово комплексовала из-за своего покатого подбородка и похожего на птичий клюв носа. Но в обществе Тиграна она чувствовала себя превосходно. Он называл ее гением, и она верила в это. Ну, или в то, что он сам в это верит.
Да, именно в тот день он вытащил из-под полы пальто эту самую книгу — «Доказательства» Ширакаци. На протяжении сотен лет эта книга переходила от мастера к лучшему ученику. И теперь Мина была первой девушкой, которая листала эти страницы. Старый Тигран выбрал ее.
— Еще один подарок для девушки со многими дарованиями, — торжественно произнес он.
Они шли в тени высоких лиственниц и сосен. Потом опять было солнце. Юная Мина была преисполнена благодарности. Она слушала запрещенную иностранную музыку, а ее сестра напевала мелодию Wouldn’t it be nice [19] с любимого альбома Pet sounds так часто, что их родители были уверены: она сама ее придумала; но потом, выйдя замуж за члена КПСС, сестра выбросила все свои пластинки на помойку. Она, Мина, была еще невинна, вокруг нее была Армения, и вот ведь какое дело — она, видно, оказалась в ловушке ощущаемой ею свободы. Шагнула к старику Тиграну, зарылась в его пиджак и изо всех сил поцеловала учителя в губы. А затем стала стягивать с себя рубашку.
— О! — произнес Тигран, одним восклицанием показав всю эфемерность ее фантазий.
Ей сделалось стыдно, и она бросилась бежать. Только окончательно выбившись из сил, она присела на поваленное дерево. Теперь ее поступок казался глупым, излишне драматическим, даже непристойным. Мина испугалась, что после этого Тигран вообще никогда не будет с ней откровенен и близок. Или еще хуже — отберет книгу и отдаст другому ученику, самому суровому и самому мрачному мальчику, которого она знала с детства — но так и не узнала за всю свою жизнь.
Плакать она не плакала. Просто послюнила палец и стала перелистывать страницы. Что могло быть прекраснее старинных математических выкладок? Снова и снова перечитывая древние строки, она наконец услышала шаги Тиграна.
— Я тоже был молод, — заговорил он, — и невоздержан в том, что касалось проявления чувств. И вот однажды я точно так же поцеловал свою родную сестру.
Учитель присел рядом.
— Вы… поцеловали сестру в губы?
— Да. И я был практически уничтожен. Так что ничего не оставалось, как собрать чемодан и ехать в Москву. Пережитый мною позор навсегда изменил мою жизнь. С сестрой я увиделся только лет двадцать спустя. Я было бросился к ней, чтобы обнять, но тут мы оба чуть не лопнули со смеху. Прямо на глазах у всей семьи — собралось десятка полтора или даже больше. Мы пожали друг другу руки, и аж побагровели от смеха, который так и рвался из нас. И до самого ее последнего дня, здороваясь, мы всегда пожимали друг другу руки. Никто не понимал, что же такое на нас нашло, но смеялись все.
Тигран поднялся с бревна и отряхнул брюки.
— Этот наш смех стал для меня чем-то вроде отметины, воплощением нашей любви. Понял бы я это с самого начала, не уехал бы в Москву. Я бы не потерял эти двадцать лет. Мы могли бы чаще пожимать друг другу руки и лопаться от смеха.
Тигран был так ласков и заботлив, что Мина почти забыла о своем поступке. Как будто он подарил ей способность забывать, что она считала проявлением доброты с его стороны. А сам он был готов забыть о ее глупости, но не забывал о ее гениальности.