Свадьбу мы сыграли дома. Из города приехал пастор, в гостиной собрались несколько приятелей Джойс, которые и выслушали наши брачные клятвы.
Так мы прожили около года, пытаясь делать вид, что лечим пациентов и исцеляем друг друга. Мы притворялись так хорошо, что даже забыли, что это всего лишь видимость. В конце концов дело дошло до того, что мы стали обсуждать эксгумацию останков моего брата, чтобы доказать степень нашей добросовестности. Может быть, я бы и продолжал в том же духе, используя свое недоверие к истине как успокоительное средство. Я мог бы вынуть из могилы кости брата и утверждать, что они не его. Но рестлинг оказался сильнее меня. На сеанс геотерапии к нам прибыл больной культурист, и я тотчас же нашел для себя новое занятие. Для начала я спросил этого громилу, интересовался ли он когда-нибудь профессиональным рестлингом. Я придумал ему имя — Микки Старр. На нем можно было заработать, но на мои звонки пока что отвечал только Джонни Трампет. С его помощью (я очень этим ему обязан) я оставил свою тихую жизнь вместе с Джойс в Тусоне. При помощи Трампета мне удалось ввести Микки в наш бизнес, и мы сделали реальные деньги, накрутив при этом немало миль.
Я никому не рассказывал о своих отношениях с Джойс, кроме Броубитера. Она — бывшая девушка моего брата — стала еще и моей бывшей женой. Уходя, я поклялся, что никогда не прощу себе, что был с ней, и не прощу, что оставил ее. Но… Стоило мне уйти, вера в мою новую роль стала расти, а попутно — и вера в мою страну. Из Терри Крилла я превратился в Энджела Хейра; президент Никсон в семьдесят четвертом пришел к своему бесславному концу, а война в семьдесят пятом — к своему; жизнь налаживалась, Америка снова стала опорой для меня.
Но, похоже, Броубитера не слишком тронула моя история, и вскоре мы с ним поссорились в Вайоминге. Я стал считать его циником, и, что бы он ни говорил, уже не могло изменить моего мнения. Я слишком устал, пока боролся за свою веру. Теперь я не хотел, чтобы она снова рассыпалась.
Десять минут прошли. Позади кто-то показался, и этот кто-то приближался к моей машине. Я вылез из грузовика и встал, скрестив руки на груди.
— Шен! — сказал я, узнав подошедшего мужчину.
Позади него стояли еще двое — коротко остриженные и в костюмах. Этих я видел впервые.
— Приятель, — начал Шен, — что ты делаешь в Глендейле?
— Я тебе уже говорил — приехал осмотреть и вакцинировать кошку.
Все трое заговорили по-армянски (мне подумалось, что я скоро сам на нем заговорю).
— А не далековато ли ехать ради одной кошки? — спросил Шен и постучал каблуком ботинка по диску колеса.
— Это арендованная машина, — ответил я, показывая на «рейнджер».
Все трое обвели взглядом мой дом на колесах, отметив ржавые болты.
— Ладно, давай попробуем еще раз, — сказал Шен. — Что тебе нужно от Мины? Я видел, что у нее повязка на руке. Ты что, хотел запугать ее или что?
— О господи, нет.
— Ты что, из полиции? Или работаешь на них?
— Я что, похож на копа? Или ты хочешь сказать, то, чем ты занимаешься в моей стране, требует внимания полиции?
— В моей стране… — повторил Шен. — Гм. Ну ладно. Вот смотри. Ты уже полчаса сидишь тут на заправке в машине. Ты только что соврал, что взял машину напрокат. Так что ты, наверное, понимаешь, что после этого говорить что-то о чьих-то делах в чьей-то стране…
— Во-первых, я старый борец, — начал я.
Шену как будто понравились мои слова, и он перевел их своим товарищам.
— В моей стране борьба — один из ведущих видов спорта, — сказал он. — В свое время я сам неплохо боролся. Давай попробуем, один на один!
— Я профессионал. Бесплатно не работаю.
— Ну, всего разок.
— Мне шестьдесят два года. И у меня больная шея. Хотя надрать тебе задницу не помешало бы.
— Тебя сильно молодит прическа. Что у тебя за стиль? Фристайл, фолк или греко-римская?
— Шен, я не буду с тобой бороться.
— Да мне просто интересно, как ты борешься. Или опять нам врешь?
— Я борец иного рода.
— У-у! — произнес Шен, обращаясь к своим спутникам.
Я не мог понять, что он еще говорит, но уловил имя Халк Хоган.
— Значит, ты — американский рестлер, — сказал Шен. — Как это будет по-английски? А, фейк!
— Эй, притормози-ка, — осадил я его. — Не знаю, кто тебе это сказал, но это неправда. Уж поверь мне. То, что делал я, — это весьма и весьма серьезно.
— Ну да. Кроме, собственно, борьбы. Фейк.
Если бы он назвал рестлинг постановкой. Или представлением… но не так…
— Да ты, судя по всему, эксперт, — сказал я. — Выделываешься перед своими друзьями, а сам-то кто?
Амбалы позади него скинули пиджаки. Я распустил волосы.
— Возьми свои слова назад, — предложил я. — Тогда я спокойно сяду в машину и уеду без проблем. Но только после того, как ты возьмешь свои слова обратно. Все, что ты тут наговорил про дело моей жизни. Усек?
Я ждал, пока Шен со своими товарищами сформулируют ответ.
— Возьми слова обратно, Шен. То, что ты сейчас ляпнул про мою жизнь, — повторил я.
Он облизал уголок рта и посмотрел мне прямо в глаза:
— Фейк!
Я бросился вперед.
Глава двадцать первая
Кировакан, Армянская ССР, 1983 год
— Они были близкими друзьями, росли вместе, — пояснил Галуст своей матери. Та подмигнула и заметила:
— Оно и видно.
Колкость не задела ни Мину, ни Аво.
Это действительно был он. Сидел за столом в ее доме, напротив ее мужа. Мина переводила взгляд с одного на другого, словно они были игроками в нарды. Ничто, даже шпильки, отпускаемые свекровью, не могло испортить ей настроение. Ей казалось, будто прямо у нее на глазах воссоединяются части разбитого целого.
— А что у тебя с лицом? — спросила свекровь.
— Он получил ожог во время пожара на фабрике в Ленинакане, — сказал Галуст.
— Нет, пожар произошел раньше, — поправил его Аво.
— А почему ты уехал? — не отставала свекровь.
— Посмотреть на мир, — снова встрял Галуст.
— А вернулся, потому что мир не понравился?
— Да дайте же поесть человеку! — не выдержала Мина. — Он в пятнадцать был толще!
— Да все нормально, я ем, ем!
Араксия заплакала.
— Нет, с миром все в порядке, — ответил свекрови Аво.
— А что тебе больше всего понравилось? Где твое самое любимое место? — напирал Галуст.
— За исключением борделей, конечно, — вставила его мать.
— Америка-то тебе понравилась? — Галуст сделал вид, что не услышал реплику матери.
— Америка очень большая. Так что однозначно и не ответишь. И понравилась, и нет.
— Нашей дочке всего два годика, а она уже умеет складывать и вычитать, — без всякой связи продолжил Галуст.
Араксия продолжала плакать.
— Сколько будет один плюс один, рыбка моя?
— Он пытался рассказать тебе про Америку, — напомнила мужу Мина.
— А я все слушаю, слушаю, — отозвалась за Галуста мать. — Только вот мы ничего не говорим о сегодняшнем концерте. Все вообще о нем забыли, потому что к ней приехал старый приятель!
— Один плюс один, рыбка моя!
— Талин была само совершенство, — продолжала мать Галуста. — Но вышивка на ее платье показалась мне безвкусной. Я думаю! — многозначительно произнесла она.
— Талин была великолепна! — сказала Мина и поцеловала дочь в щеку.
— Два, — ответила Араксия.
— Два! — просиял Галуст.
— Впечатляюще, — согласился Аво.
— Душа моя, — сказала мать Галуста, обращаясь к внучке, — подними подбородок и выставь его вперед, как мы с тобой делали.
Араксия выставила подбородок.
На днях Мина сильно повздорила со свекровью, когда застала их за этим занятием. В пылу спора она все время придерживала подбородок пальцами. Мать Галуста привела свой аргумент: «Просто я хочу, чтобы девочка выросла более красивой. Что в этом плохого?»
Мина тогда ничего не ответила, и теперь жалела об этом. Теперь ей хотелось сказать что-нибудь вроде: «О, хорошая мысль! Почему бы вам, мама, не поменять Араксии подгузник и не пойти к себе?» — но она решила обойтись без подгузников и сказала просто:
— Идите спать, мама. А мы приберем со стола.
Араксия выбралась из своего детского стульчика и убежала. Мать Галуста обвела взглядом сына, Мину и Аво.
— Иду, иду! — крикнула она в ответ на зов внучки и вышла из комнаты.
— Хороша! — сказал Аво, проводив ее глазами.
— Да никто с тобой и не спорит, — отозвался Галуст. — Но для тебя все же старовата, тебе не кажется?
Все немного посмеялись, как это принято в компании. Галуст вздохнул и сказал:
— А дочка — да. Она прекрасна, моя рыбка.
Некоторое время все молчали. Потом Мина сказала, что, если мужчины в настроении, она откроет бутылку водки.
— Я-то точно в настроении, — добавила она, поднимаясь.
Они переместились в гостиную, притушили свет, и Галуст поставил свою любимую пластинку «Спартак» в исполнении Венского симфонического оркестра.
«Балет», — подумала Мина, разливая водку в четыре рюмки, но, сообразив, что их всего трое, вылила лишнюю обратно в бутылку.
— Пьющая жена — это мужчина. Времена изменились, — изрек Галуст, то ли шутя, то ли серьезно.
«Он никогда не был таким раньше», — подумала Мина, и тут поняла, что до этого у них в доме никогда не было гостей-мужчин. Это не нравилось ей с самого начала их брака, но она молчала из боязни оказаться нудной.
— Мужественность — это теперь не только для мужчин, — засмеявшись, сказала она.
— А твои родители, — обратился Аво к Мине, — тоже живут здесь?
— Да, — ответил вместо нее Галуст. — На первом этаже. А сестра — на третьем. Вся семья в сборе.
— Армянская мечта, — сказал Аво и поднял стопку.
— Это очень удобно, особенно когда есть ребенок.
Галуст кивнул, соглашаясь.
— Но это все временно, — добавил он. — Придется искать квартиру попросторнее. Через несколько месяцев Араксии потребуется отдельная комната.