— Это что, действительно так?
— Она давно не видела мужчин.
— А может, синяки и ссадины улучшают мою внешность?
Я поинтересовался, кем приходится Мине эта женщина. Та объяснила, что это вдова ее бывшего тренера по нардам, Тиграна. Мне показалось, что у них более тесные отношения, и Мина объяснила, что эта женщина стала для нее и Галуста членом семьи после землетрясения. Быть может, я слишком расслабился, потому что спросил:
— А вы многих потеряли?
— Всех, — ответила Мина, подув старухе на ногти. — Мать Галуста, своих родителей, сестру, ее мужа и ее детей. Всех, кто жил в нашем доме. Это был самый высокий дом в Кировакане.
Она снова подула на лак.
Я долго не спускал глаз с телеэкрана. Когда я наконец взглянул на Мину, она уже заканчивала с ногтями. Цвет лака точно совпадал с цветом сумки на поясе Мины. Она сняла ее и положила на колени старухе. Потом не спеша вынула безделушки: монетки, жетоны, наконечники стрел — и положила все это в ногах кровати. А затем стала доставать игральные кубики. Один за одним. Она вынимала кубики и складывала их старухе в ладони. Их было много, очень много. Красный, черный, белый, желтый. Точечки тоже были разных цветов. Стекло, слоновая кость, нефрит. Их было куда больше, чем я мог бы подумать. Кубики вываливались на ладони старухе, на одеяло, они падали на пол и катились, подпрыгивая.
— Я обещала ей, — сказала Мина, — что найду их. Я не смогла. Зато вы смогли.
Последний поединок Броубитера прошел на глазах двухсот двадцати фанатов в Гринсборо-Колизеум-Комплекс в Северной Каролине. Встреча закончилась через десять минут тридцать три секунды победой над Таем Бона Виста Уилмингтоном. Победа досталась в основном из-за моего своевременного вмешательства, едва только отвернулся рефери, — в итоге дух Бона Виста был сломлен.
Под вопли аудитории и поток летящего с трибун мусора Броу посадил меня на плечи, и мы торжественно прошествовали до самого занавеса.
После парни решили расслабиться в баре отеля. Сидя в отдалении, я с некоторым удивлением, но больше с гордостью наблюдал за Броубитером. Он сосредоточил на себе внимание всей компании, сыпал шутками, парни смеялись, и было ощущение, что мой подопечный больше не новичок среди рестлеров. В какой-то момент он увидел меня и поднял стопку водки. Я ответил своим пивом. Это было нашим приветствием.
И прощанием.
Спустя некоторое время я уже лежал в своей постели, хотя вечеринка только набирала обороты. А спустя еще четыре или пять часов дверь в номер отворилась, и темноту прорезал поток света. Я лежал на боку и увидел, как на стене нарисовалась могучая тень.
— Бро… — раздался шепот. — Бро!
Но я притворился, что сплю. Всю ночь я притворялся.
Утром Броу встал раньше меня и пошел принимать душ. Как только он скрылся за занавеской, я крикнул ему:
— Доброе утро!
— Бро, ты вчера ушел, — сказал он сквозь шум воды. — Ты как, в порядке?
— Да так, немного расклеился. Что-то с животом.
Аво выключил воду и обмотался полотенцем. Как только он оделся, я попросил его сделать милость — слетать для меня в аптеку на углу.
— Вон там, — сказал я, доставая деньги. — А пока ты бегаешь, я успею принять душ и буду готов в путь.
— Конечно, — сказал он уверенно. — Конечно.
Аво ушел. Я причесался и собрал волосы в хвост. Я знал, что там, за углом у аптеки, его ждали. И знал, что больше никогда не увижу его.
Затем я умылся. Собрал вещи. И только тогда около его кровати увидел сумку-кошелек. Расстегивая молнию, я ожидал найти там деньги, заработанные им за два года. Но в сумке лежали лишь триста баксов да куча дурацких безделушек.
Я оставил чаевые горничной, спустился вниз и попросил расчет.
— А как же ваш друг? — удивился клерк за стойкой.
Я попробовал затянуть красную сумку на поясе, но для этого мне потребовалось два раза обернуть ремешок.
— А это мой брат, — ответил я. — Вот хотите верьте, хотите нет. Да, мы не очень-то похожи друг на друга. Он ждет меня в машине.
На обратном пути Мина спросила меня, удастся ли нам когда-нибудь узнать, что на самом деле случилось с Аво. Я сказал ей, что нет. Вряд ли. А она рассказала, что в восемьдесят третьем году он приехал в Армению, и ему многое пришлось пережить, чтобы вернуться. Пытки, черт возьми…
— Это действительно так? — спросил я.
— Да, — ответила Мина. — Но я дала ему от ворот поворот.
— Почему? — удивился я.
Она рассказала про ложь, которая воскресила в ее памяти один неприятный и болезненный инцидент, случившийся во времена их юности. Как она могла простить его? Ей казалось, что это невозможно, но она все же простила.
— Я живу в другой стране. Мой муж постепенно теряет память. Мои дети говорят на языке, на котором я едва связываю слова. Мне страшно опозориться, когда я отвожу их в школу или разговариваю с родителями других учеников. А потом наступает декабрь — месяц, когда произошло землетрясение. Я чувствую это до сих пор. Все, что осталось там, разрушилось, исчезло. И я не переставала думать о том, что же могло произойти с Аво. Я ходила в библиотеку, в мэрию. Нашла ваше имя. Я поехала к вам. И вы помогаете мне, идете со мной до самого конца. Но что с того — мы так и не знаем, что с ним случилось. Был ли он дома во время землетрясения? Может, его засыпало, как других? Или же он сразу уехал из страны, как только мы закончили тот разговор? Жив ли он? А если мы не знаем этого наверняка, то можем ли мы оплакивать его?
— Можем, — отозвался я.
Мне было что на все это сказать, но я не мог — больно.
— Мина… — наконец выдавил я, когда мы парковались перед домом, где ее ждали дети. Звезды на небе были неразличимы, но луна сияла вовсю.
— Мина… — повторил я, утопая в серых волнах лунного света.
Я попросил у нее прощения.
Глава двадцать четвертая
Карс, Турция, 1983 год
Кондуктор поезда, что шел из Кировакана, не ходил, а скорее вальсировал из вагона в вагон. Проверяя билеты, он напевал, рассказывал всякие истории о местах, что мелькали за окнами, и выражал надежду еще не раз увидеться с пассажирами.
Наконец он подошел к Аво, который устроился в дальнем конце вагона, где обычно складывали багаж. Его напев тут же перешел в присвист:
— Э-э, тебя кто-нибудь спрашивал про твой шрам?
— Не-а, ты первый, — отреагировал Аво.
Он запустил руку в чемодан, купленный в Мерсине, и выложил все, что было внутри: турецкие деньги, поддельные документы, которые сделала для него Ками, ручку и блокнот на спирали. В блокноте было несколько стихотворений — довольно посредственных, но берущих за душу. Последним он вынул билет.
— Уезжаешь из Армении? Да? В Карс едешь? Да? Имей в виду, документы проверят на границе.
— Я понимаю. Надеюсь, еще в Ленинакане будет остановка. Сколько там поезд стоит?
— Три четверти часа.
— О, прекрасно!
— Но если опоздаешь хоть на минуту, поезд ждать не будет, понимаешь? Тогда тебе придется брать новый билет.
— Хорошо, хорошо.
— Ладно. Просто я знаю, что большие люди думают, будто правила должны соответствовать их запросам. Но ты, как я погляжу, не большой человек. Считай это за комплимент.
— Спасибо. Мне бы хотелось посидеть в одиночестве.
— Разумеется. Но тебе еще ехать и ехать. Как армянин армянина должен тебя спросить, а что ты вообще забыл в Карсе? Это же не город, а одно сплошное кладбище. Когда я начал работать на этой линии, я как-то съездил туда. Но больше никогда и не сойду там с поезда! Кладбище — представь, целый город превращен в кладбище! Тамошние жители, ей-богу, думают, что армян вообще никогда не существовало. Исключительное что-то. Там целые дома, учреждения, кафе сложены из могильных камней! Буквально украденных с кладбищ, а кладбищ теперь, по сути, и не существует. Я зашел в одно кафе перекусить и увидел едва заметные армянские имена и даты смерти. Вверх ногами. Могильные плиты стали строительным материалом. Я сказал об этом официанту, так тот мгновенно перестал меня замечать. Даже чек мне не принес. Они все милые люди, пока не спросишь их о камнях и о том, что на них написано. Сразу затыкаются, словно ты призрак. Такое чувство, что они разом теряют способность слышать и говорить. Просто молчат, вот как в моем случае. Нет, больше нога моя не ступит на эту землю. Вместо города — сплошное кладбище. Лучше уж в поезде посидеть, пока он не тронется. Зато никто не скажет, что меня не существует. А тебя вот понесло туда. В Карс, я правильно тебя понял?
— Это ненадолго, — сказал Аво, почувствовав необходимость объясниться. — Оттуда я поеду дальше на запад, а потом на юг, в Мерсин. А оттуда — в Америку.
— Ого, вот так путешествие! Мерсин… Говорят, там хорошо. Там море и часовня Святого Павла. Наверное, тамошние турки куда более спокойно относятся к прошлому, чем жители Карса. Не знаю… Может, более сердечные?
— Может быть…
— А что в Америке? Я много чего про нее слышал, но сам никогда не был. А ты как, бывал?
Аво забрал свой билет и закрыл чемодан. В Мерсин он ехал с конкретной целью — у него был паспорт, позволявший ему перемещаться только между Турцией и СССР. Чтобы перебраться в Штаты, ему снова нужна была помощь Ками.
— Все, что ты слышал, — правда. Все, что ты слышал, — ложь, — сказал он проводнику.
В Ленинакане он думал забежать к своему старому начальнику, Кнопке, но опоздание поезда лишило его такой возможности. Вместо того чтобы ловить такси, Аво направился в сторону кладбища по улице Гандиляна. Улицу он помнил смутно, но кладбище — в мельчайших деталях. Некоторые могилы были с памятниками, но в основном — плоские плиты по размеру не шире обычного журнала. Под такой плитой лежали и его родители. Что осталось от них? Теперь уже точно ничего, а раньше, в день похорон, — обугленные тела, которые и телами-то было трудно назвать.
Аво нашел нужную могилу и опустился на колени.
Как-то раз в баре, что находился в городе Ипсиланти, Мичиган, он ввязался в драку. Его приятель-рестлер Макс Рэвидж, носивший оранжевую маску и размалевывавший свое тело в тот же цвет, отказывался идти под душ, перед тем как отправиться выпить. Понятное дело, он сразу же становился мишенью для шуток. Макс никогда не называл Аво своего настоящего имени и верил в то, что оранжевый цвет является источником его силы. Но подлинными источниками силы являлись амфетамин и кокаин, которые не помогли ему в Ипсиланти. Аво пришел ему на подмогу, когда Макс уже был отметелен до потери сознания.