– Итак, успехом на состязаниях гребцов ты обязан милости соперника – того, что стоит рядом с тобой перед лицом Совета?
– Тому свидетели святой Теодор и святой Антоний, покровитель города и мой хранитель.
– И единственное твое желание при этом было – вновь высказать уже отвергнутую просьбу за юного моряка?
– Я не думал ни о чем другом, синьор. Может ли человек моих лет и моей судьбы кичиться победой над гондольерами или радоваться безделушкам вроде игрушечного весла и цепочки?
– Ты забываешь, что весло и цепь сделаны из золота.
– Светлейшие синьоры, золото не может залечить раны, которые горе нанесло истерзанному сердцу. Верните мне мое дитя, чтобы не пришлось чужим людям закрыть мне глаза и чтобы мальчик мог услышать добрые наставления, пока есть еще надежда, что он запомнит мои слова, и тогда не нужны мне все богатства Риальто! Пусть вот это сокровище, которое я подношу благородным синьорам с почтением, подобающим их величию и мудрости, докажет вам правдивость моих слов.
Умолкнув, рыбак приблизился к столу неловкой походкой человека, не привыкшего находиться в присутствии знатных особ, и положил на темное сукно кольцо, в котором сверкали камни, по-видимому, исключительной ценности. Изумленный секретарь поднял кольцо и в ожидании держал его перед глазами судей.
– Возможно ли? – воскликнул тот из них, кто чаще всех вмешивался в ход допроса. – Оно похоже на наш свадебный залог!
– Так и есть, светлейший сенатор: это то самое кольцо,
которым дож обручился с Адриатикой в присутствии послов и народа.
– Ты и к этому имеешь какое-нибудь отношение, Якопо? – грозно спросил судья.
Браво с любопытством взглянул на драгоценность и отвечал неизменно глубоким и твердым голосом:
– Нет, синьор, до сих пор я ничего не знал об этой удаче рыбака.
Подчиняясь поданному знаку, секретарь возобновил допрос:
– Ты должен объяснить нам, Антонио, ничего не утаивая, как эта святыня попала к тебе в руки. Помог ли тебе кто-нибудь добыть ее?
– Да, синьор, у меня был помощник.
– Немедленно назови его, и мы примем меры, чтобы его задержать.
– Это бесполезно. Власть Венеции над ним бессильна.
– Глупец, о чем ты говоришь? Правосудие и власть республики распространяются на всех живущих в ее пределах. Отвечай без уверток, если тебе дорога жизнь!
– Пытаться обмануть вас, чтобы спасти от бича свое старое и немощное тело, значило бы для меня дорожить вещью, ничего не стоящей, и совершить великую глупость и великий грех. Если вашим светлостям будет угодно меня выслушать, вы увидите, что и я очень хочу поведать вам, как ко мне попало кольцо.
– В таком случае, рассказывай, но не лги.
– Видно, вам часто приходится слушать лживые речи, синьоры, раз вы так настойчиво меня предостерегаете; но мы, рыбаки с лагун, не боимся говорить о том, что видели и что делали, потому что большую часть жизни проводим на волнах и на ветру, а ими ведь повелевает сам господь бог. У
рыбаков, синьоры, есть предание, будто в давние времена один из наших выловил со дна залива кольцо, которым, по обычаю, дож обручился с Адриатикой. Но к чему такое сокровище человеку, если он ежедневно добывает себе пропитание неводом? И он отнес его дожу, как и подобает рыбаку, коему святые ниспослали находку, на которую он не имел никаких прав, словно хотели испытать его честность. Об этом поступке нашего собрата много рассказывают на лагунах и на Лидо, и я слышал, в залах дворца есть прекрасная картина одного венецианского художника, где изображена вся эта история: дож сидит на троне, а счастливый босоногий рыбак возвращает его высочеству утраченную драгоценность. Надеюсь, синьоры, для этого поверья есть основание, и это льстит нашему самолюбию и помогает многим из нас вести жизнь более праведную и более угодную святому Антонию.
– Да.., случай такой известен.
– А картина, ваша милость? Надеюсь, тщеславие не обмануло нас и в отношении картины?
– Картина, о которой ты говоришь, висит во дворце.
– Слава богу! На этот счет у меня были опасения, ибо не часто случается, что богачи и счастливцы обращают такое внимание на поступки простых, бедных людей. Эту картину рисовал сам Тициан, ваша светлость?
– Нет, над ней трудился менее знаменитый художник.
– Говорят, Тициан умел писать людей словно живых, и я думаю, в честном поступке бедного рыбака такой художник, как он, мог увидеть для себя поистине прекрасное.
Впрочем, может быть, сенат посчитал опасным оказать нам, жителям лагун, такую честь?
– Продолжай свой рассказ о кольце.
– Светлейшие синьоры, я часто думал об удаче моего древнего собрата, и не раз мне снилось, как дрожащей рукой вытягиваю я сети, с нетерпением ожидая, что найду в них это сокровище. И вот то, о чем я так долго мечтал, наконец сбылось. Я старый человек, синьоры, и мало найдется водоемов между Фузиной и Джорджио, куда я не забрасывал сети или удочки, или отмелей, на которые я не вытаскивал снасти. Мне хорошо известно, куда направляется «Буцентавр» во время церемонии, и я постарался устлать там сетями все дно в надежде, что вытащу кольцо.
Когда его высочество бросил сокровище, я поставил на этом месте буй. Вот и вся история, синьоры. Помощником моим был святой Антоний.
– Какие причины побудили тебя поступить так?
– Матерь божья! Разве недостаточно желания вырвать моего мальчика из тисков галеры? – воскликнул Антонио с горячностью и простодушием, часто соединяющимися в характере человека. – Я думал, что, если дожу и сенаторам угодно было запечатлеть на картине случай с кольцом и осыпать почестями одного рыбака, они с радостью вознаградят другого тем, что освободят мальчика, от которого республике вряд ли много пользы, но который дороже всего на свете его деду.
– Итак, твоя просьба к его высочеству, участие в состязании гребцов и поиски кольца преследовали одну и ту же цель?
– В моей жизни, синьор, только одна цель.
Среди членов Совета возникло легкое, но сдержанное движение.
– Когда его высочество отказал тебе в твоей просьбе, поданной в неподобающий момент…
– Ах, синьор, если у человека седая голова, а рука с каждым днем становится все слабее, он не может выжидать подходящего момента в таком деле! – прервал рыбак с истинно итальянской горячностью.
– Когда тебе было отказано в просьбе и ты отверг награду победителя, ты отправился к своим собратьям и наполнил их уши жалобами на несправедливость Святого
Марка и на тиранию сенаторов?
– Нет, синьор. Я ушел в печали и с разбитым сердцем, ибо не думал, что дож и знатные господа откажут в таком нехитром благодеянии победившему гондольеру.
– И ты не замедлил сообщить об этом рыбакам и бездельникам Лидо?
– Ваша светлость, в этом не было надобности – несчастье мое стало известно товарищам, а ведь всегда найдутся языки, готовые болтать лишнее.
– Произошло возмущение, во главе которого стоял ты.
Смутьяны призывали к мятежу и похвалялись, будто флот лагун сильнее флота республики.
– Разница между обоими невелика, синьор, разве что в одном люди плавают на гондолах с сетями, а в другом – на галерах государства. Зачем же братьям убивать друг друга?
Волнение судей стало еще заметнее. Некоторое время они шепотом совещались о чем-то, а затем секретарю, проводившему допрос, передали листок бумаги, где карандашом было набросано несколько строк.
– Ты обращался к своим сообщникам и открыто говорил о якобы нанесенных тебе обидах; ты осуждал законы, обязывающие граждан служить республике, когда ей приходится высылать против врагов свой флот.
– Трудно молчать, синьор, когда сердце переполнено.
– Вы также сговаривались целой толпой прийти во дворец и от имени черни, живущей на Лидо, требовать, чтобы дож отпустил твоего внука.
– Нашлись великодушные люди, синьор, которые предлагали это, но остальные советовали обдумать все как следует, прежде чем браться за такое рискованное дело.
– А ты – каково было твое мнение?
– Я стар, ваша светлость, и, хоть не привык, чтобы меня допрашивали знатные сенаторы, все же я достаточно насмотрелся на то, как управляет республика Святого Марка, чтобы усомниться, будто несколько безоружных рыбаков и гондольеров будут выслушаны без…
– Ах, вот как! Значит, гондольеры тоже на твоей стороне! А я-то думал, что они с завистью и досадой отнесутся к победе человека, не принадлежащего к их сословию.
– Гондольеры тоже люди, им, как и всем людям, трудно было сдержать свои чувства, когда они оказались побежденными, но, услыхав, что у отца отняли сына, они также не могли сдержать свои чувства. Синьор, – продолжал
Антонио с глубокой искренностью и поразительным простодушием, – в городе будет много недовольных, если мальчик останется на галерах!
– Это твое мнение. А много ли гондольеров было на
Лидо?
– Когда увеселения закончились, ваша светлость, они начали приходить целыми сотнями, и надо отдать должное этим великодушным людям: в своей любви к справедливости они забыли о собственной неудаче. Черт возьми, эти гондольеры совсем не такой уж плохой народ, как думают некоторые, – они такие же люди, как все, и могут посочувствовать человеку не хуже других!
Секретарь остановился, ибо он уже исполнил свою обязанность. В мрачной комнате воцарилось глубокое молчание. После короткой паузы один из судей заговорил.
– Антонио Веккио, – произнес он, – ведь ты сам служил на упомянутых галерах, к которым питаешь теперь такое отвращение, и, как я слышал, служил с честью?
– Я исполнил свой долг перед Святым Марком, синьор.
Я сражался с нехристями, но к тому времени у меня уже выросла борода и я научился отличать добро от зла. Нет долга, который все мы выполняем с большей охотой, чем защита островов и лагун.
– И всех остальных подвластных республике земель. Не следует проводить различие между отдельными владениями государства.
– Существует мудрость, какой господь просветил великих, скрыв ее от бедных и слабых духом. Я вот никак не могу взять в толк, почему Венеция, город, построенный на нескольких островах, имеет больше прав владеть Корфу или Кандией, чем турки – нами.