– Сюда, Якопо.., ты правишь мимо!
Нос гондолы повернулся, и горящие глаза браво уловили очертания головы рыбака.
– Быстрей, Якопо, друг. , нет сил!
Вновь рокот волн заглушил голос рыбака. Якопо бешено заработал веслом; при каждом ударе легкая гондола словно взлетала над водой.
– Якопо.., сюда. , дорогой Якопо!
– Да поможет тебе матерь божья, рыбак! Я иду!
– Якопо.., мальчик! Мальчик!
Вода забурлила, рука мелькнула в воздухе и исчезла.
Гондола подплыла к месту, где она виднелась только что, и, задрожав, мгновенно остановилась, повинуясь обратному взмаху весла, согнувшему ясеневую лопасть, как тростинку.
Лагуна закипела от этих неистовых движений, но, когда волнение улеглось, вода стала вновь безмятежно-спокойной, как отражавшийся в ней синий небосвод.
– Антонио! – вырвалось у браво.
Ужасающие безмолвие последовало за этим зовом. Ни ответа, ни признака человеческого тела. Якопо стиснул рукоять весла железными пальцами; звук собственного дыхания заставил его вздрогнуть. Повсюду, куда ни устремлялся его лихорадочный взгляд, он видел глубокий покой коварной стихии, столь грозной в своем гневе. Подобно сердцу человека, она, казалось, сочувствовала умиротворенной красоте полуночи, но и, как сердце человека, скрывала в глубине своей страшные тайны.
ГЛАВА 16
Еще немного дней, ночей тревожных,
И я усну спокойно – только где?
– Значенья не имеет...
Прощай же, Анджолина.
Байрон, «Марино Фальеро»
Когда кармелит вернулся в покои донны Виолетты, лицо его было смертельно бледно, и он с трудом добрался до кресла. Монах едва ли обратил внимание на то, что визит дона Камилло Монфорте слишком затянулся и что глаза пылкой Виолетты сияют радостным блеском. Счастливые влюбленные – ибо герцогу святой Агаты удалось вырвать эту тайну у своей возлюбленной, если только можно назвать тайной то, что Виолетта почти не пыталась скрыть, – тоже не сразу заметили его возвращение; монах прошел через всю комнату, прежде чем даже спокойный взгляд донны Флоринды обнаружил его присутствие.
– Уж не больны ли вы! – воскликнула гувернантка. –
Отца Ансельмо, вероятно, вызывали по очень важному делу!
Монах откинул капюшон, под которым ему было трудно дышать, и все увидели мертвенную бледность его лица. Взор его, полный ужаса, блуждал по лицам окружающих, словно он силился вспомнить этих людей.
– Фердинандо!. Отец Ансельмо! – поспешно поправилась донна Флоринда, не сумев, однако, утаить волнение.
– Скажите что-нибудь… Вы страдаете!
– Болит мое сердце, Флоринда!
– Не скрывайте от нас… Еще какие-нибудь дурные вести? Венеция…
– Страшное государство!
– Почему вы покинули нас? Почему в столь важную минуту для нашей воспитанницы. , когда решается ее судьба, ее счастье. , вас не было так долго?
Виолетта с удивлением взглянула на часы, но ничего не сказала.
– Я был нужен властям, – ответил монах, тяжелым вздохом выдав свое страдание.
– Понимаю, падре. Вы дали отпущение грехов осужденному?
– Да, дочь моя. И немногие оставляют эту юдоль такими умиротворенными, как он.
Донна Флоринда прошептала короткую молитву за упокой души усопшего и набожно перекрестилась. Ее примеру последовала Виолетта, и у дона Камилло, благоговейно склонившего голову рядом с прелестной соседкой, губы зашевелились в молитве.
– Это был справедливый приговор, падре? – спросила донна Флоринда.
– Нет! – с жаром воскликнул монах. – Или люди совсем утратили веру. Я был свидетелем смерти человека, более достойного жить, как, впрочем, и более готового умереть, чем те, кто вынес ему приговор. Что за страшное государство Венеция!
– Эти люди распоряжаются и твоей судьбой, Виолетта,
– сказал дон Камилло. – И твое счастье будет отдано в руки этих ночных убийц. Скажите нам, падре, ваша трагедия имеет какое-либо отношение к Виолетте? Нас окружают непостижимые тайны, и они столь же ужасны, как сама судьба.
Монах перевел взгляд с одного на другого, и выражение его лица несколько смягчилось.
– Вы правы, – сказал он, – эти люди хотят распорядиться и жизнью Виолетты. Святой Марк да простит тех, кто прикрывает свои бесчестные дела его святым именем, и да защитит он ее своими молитвами!
– Достойны ли мы, падре, узнать то, чему вы были свидетелем?
– Тайна исповеди священна, сын мой, но позором покрыли себя живые, а не тот, кто ныне мертв.
– Узнаю руку тех, кто заседает там, наверху. (Так говорили в городе о Совете Трех.) Они годами попирали мои права, преследуя собственные цели, и, к стыду моему, должен признать, что, добиваясь справедливости, я был вынужден подчиниться им, что противоречит и чувствам моим и характеру.
– Нет, Камилло, ты не способен изменить самому себе!
– Моя дорогая, власти Венеции ужасны, и плоды их деятельности пагубны как для правителей, так и для подданных. Из всех порочных методов управления они используют самые опасные, окутывая тайной свои намерения, свои действия и свои обязанности!
– Ты прав, сын мой. В любом государстве единственная гарантия от притеснений и несправедливости – это страх перед всевышним и страх перед людьми. Но Венеция не знает страха божьего, ибо слишком многие погрязли в ее грехах; а что касается страха перед людьми, то дела ее скрыты от людских взоров.
– Мы говорим слишком дерзко для тех, кто живет под ее властью, – заметила донна Флоринда, робко оглянувшись по сторонам. – Раз мы не в силах ни изменить, ни исправить обычаи государства, нам следует молчать.
– Если мы не можем сделать иной власть Совета, надо попытаться ускользнуть от нее, – быстро проговорил дон
Камилло, также, впрочем, понизив голос, и для безопасности прикрыл плотней окна и оглядел все двери. – Вы совершенно уверены в преданности слуг, донна Флоринда?
– О нет, синьор. Среди них есть и верные люди, находящиеся у нас в услужении долгие годы, но есть и такие, которых нанял сенатор Градениго, и это, несомненно, тайные агенты Совета.
– Так они следят за всеми! Я тоже вынужден принимать в своем дворце мошенников, хоть и знаю, что они наемники сената. И все же я считаю более разумным делать вид, будто мне неведомо их ремесло, чтобы не оказаться в таком положении, когда я не смогу даже ничего заподозрить. Как вы думаете, падре, мой приход сюда остался незамеченным?
– Было бы слишком рискованным полагать, что мы в полной безопасности. Никто не видел, как мы вошли, ибо мы воспользовались потайным входом, но кто может быть уверен в чем-нибудь, когда каждый пятый глаз принадлежит шпиону?
Испуганная Виолетта коснулась руки возлюбленного.
– Даже в этот миг за тобою могут следить и потом тайно приговорить к наказанию, Камилло, – сказала она.
– Если меня видели, в этом можно не сомневаться: Святой Марк не прощает тех, кто дерзко нарушает его волю. Но, чтобы добиться твоего расположения, милая
Виолетта, я готов на все. И ничто, даже более страшная опасность, не остановит меня.
– Я вижу, что неопытные и доверчивые души воспользовались моим отсутствием, чтобы переговорить друг с другом откровеннее, чем это позволяло благоразумие, –
сказал кармелит с таким видом, словно заранее знал ответ.
– Природа сильнее благоразумия, падре. Монах нахмурился. Все следили, как выражение его лица, обычно доброжелательное, хоть и всегда печальное, менялось сообразно с ходом его мысли. Некоторое время царило полное молчание.
Наконец, подняв озабоченный взгляд на дона Камилло, кармелит спросил:
– Хорошо ли ты продумал, к каким последствиям может привести твоя безрассудная смелость? Чего ты достигнешь, возбуждая гнев республики, бросая вызов ее коварству, вступая в открытый бой с ее тайной полицией, пренебрегая ужасами ее тюрем?
– Падре, я подумал обо всем, как сделал бы на моем месте каждый, чье сердце преисполнено любви. Я понял теперь, что любое горе покажется мне счастьем в сравнении с потерей Виолетты, и я готов идти на какой угодно риск, лишь бы добиться ее благосклонности. Это ответ на ваш первый вопрос; что же касается остального, могу только заметить, что я достаточно знаком с кознями сената и сумею оказать им противодействие.
– Юность, обманутая радужными надеждами, которые сулят ей блестящее будущее, всегда говорит одинаково.
Годы и опыт осудят эти заблуждения, но всем придется отдавать дань этой слабости, пока жизнь не предстанет перед ними в своем истинном виде. Герцог святой Агаты, хотя имя и род твой знамениты, а владения обширны, ты бессилен обратить твой венецианский дворец в неприступную крепость или бросить вызов дожу.
– Вы правы, святой отец. Это не в моих силах; и тому, кто мог бы это сделать, не стоило бы так опрометчиво рисковать своей судьбой. Но не весь мир принадлежит
Святому Марку – мы можем бежать.
– У сената длинные руки, и у него есть еще тысячи невидимых рук.
– Никто не знает этого лучше, чем я. И все же власти не совершают насилия без каких-либо на то причин. Донна
Виолетта вручила мне свою жизнь, и они сочтут эту потерю непоправимой.
– Ты так думаешь? Но сенат сразу же найдет средство разлучить вас. Не надейся, что Венеция столь легко позволит разрушить свои планы. Богатство этого дома привлечет многих недостойных искателей, и твоими правами просто пренебрегут или станут отрицать их.
– Но ведь церковный обряд священен, и никто не смеет им пренебречь, падре! – воскликнула Виолетта.
– Дочь моя, мне тяжело говорить это тебе, но сильные мира сего находят пути, чтобы нарушить и это таинство.
Твое собственное богатство может навлечь на тебя несчастье…
– Это могло бы произойти, падре, если бы мы продолжали оставаться во владениях Святого Марка, – прервал дон Камилло, – но схватить нас по другую сторону границы значило бы дерзко нарушить закон иностранного государства. Кроме того, в замке святой Агаты мы будем недоступны для венецианских властей, а там, возможно, и дождемся времен, когда они сочтут более благоразумным отступиться.