В его словах звучала такая странная смесь иронии и горечи, что дон Камилло заколебался. Но, памятуя свое горе, он снова потряс рапирой.
– Твои наглые насмешки не спасут тебя, мошенник! –
крикнул он. – Ведь ты знал, что я хотел поставить тебя во главе отборного отряда, который должен был устроить побег из Венеции моей возлюбленной.
– Совершенная правда, синьор.
– И ты отказался?
– Да, благородный герцог.
– И, не удовлетворившись этим, ты узнал все подробности моего плана и выдал его сенату?
– Нет, дон Камилло Монфорте. Мой долг по отношению к сенату не позволил мне служить вам. Иначе, клянусь самой яркой звездой небосвода, сердце мое радовалось бы счастью двух юных и преданных влюбленных! Нет, нет!
Тот не знает меня, кто думает, что чужая радость не приносит мне удовольствия. Я сказал вам, что принадлежу сенату, и этим все сказано.
– Я имел слабость верить тебе, Якопо, потому что в тебе так странно сочетается добро и зло; несмотря на твою мрачную славу, твой ответ, показавшийся мне искренним, успокоил меня. Но слушай: меня обманули в ту минуту, когда я уже не сомневался в успехе!
Якопо слушал с интересом; затем он двинулся медленно вперед в сопровождении настороженного герцога, и слабая улыбка тронула его губы, словно он сожалел о доверчивости своего спутника.
– С горя я проклял все человечество за это предательство, – продолжал неаполитанец.
– Это скорее подобает слышать настоятелю собора
Святого Марка, чем наемному убийце.
– Они скопировали мою гондолу, ливреи моих слуг.., похитили мою жену. Ты молчишь, Якопо?
– Какого ответа вы ждете? Вас обманули, синьор, в стране, где даже государь не смеет доверить тайну своей жене. Вы хотели лишить Венецию богатой наследницы, а
Венеция лишила вас невесты. Вы затеяли большую игру, дон Камилло, и крупно проиграли. Делая вид, что хотите помочь Венеции в ее отношениях с Испанией, вы заботились только о своих интересах и правах.
Дон Камилло бросил изумленный взгляд на браво.
– Что вас так удивляет, синьор? Вы забываете, что я давно живу среди тех, кто взвешивает выгоды каждого политического дела и с чьих уст не сходит ваше имя. Ваш брак вдвойне невыгоден Венеции, равно заинтересованной как в женихе, так и в невесте. Совет уже давно высказался против вашего союза.
– Но каким образом им удалось меня провести? Если это не ты, то кто же предал меня?
– Синьор, в этом городе даже статуи выдают тайны правительству. Я многое увидел и понял в то время, как меня считали простым орудием. Но я понял еще и то, чего мои хозяева сами не сумели постичь. Я смог бы заранее предсказать печальный исход вашей свадьбы, если бы знал, что она состоится.
– Этого ты не смог бы сделать, не будь ты посвящен в их планы.
– Действия себялюбца легко предвидеть, трудно угадать лишь поступки людей честных и бескорыстных. Тот, кто способен понять интересы Венеции в настоящий момент, владеет самыми сокровенными тайнами государства, ибо Венеция всегда добьется того, чего пожелает, если только это не будет стоить ей чересчур дорого. А что касается этого предательства, – неужели вы думаете, что среди ваших слуг мало доносчиков?
– Но я доверял только избранным…
– Дон Камилло, в вашем дворце нет никого, кроме
Джино, кто не состоит на службе у сената или его агентов.
Те самые гондольеры, которые ежедневно катают вас по каналу, получают цехины от республики. И платят им не только за то, чтобы они следили за вами, но еще и друг за другом!
– Неужели это правда?
– А вы когда-нибудь сомневались в этом, синьор? –
спросил Якопо с видом человека, которому доставляет удовольствие наивность другого.
– Я знал их лицемерие – делают вид, что верят в то, над чем в душе смеются, но я не думал, что они посмеют подкупать моих личных слуг. Ставить под угрозу безопасность семьи – значит разрушать основы общества!
– Вы говорите так, потому что слишком недолго еще пробыли супругом, – сказал браво, слабо усмехнувшись. –
Через год вы, возможно, убедитесь, каково это, когда ваша жена превращает ваши тайны в золото.
– И ты им служишь, Якопо?
– А кто этого не делает? Ведь мы не распоряжаемся своей судьбой, дон Камилло, не то разве стал бы герцог святой Агаты использовать свои родственные связи в интересах республики? От всего того, что я делал, горькое раскаяние жгло мне душу. Вас от этого избавило ваше высокое происхождение, синьор.
– Бедный Якопо!
– И если я все это выдержал, то лишь потому, что некто более могущественный, чем сенат, не покинул меня. Но есть такие преступления, дон Камилло, которые человек не в силах перенести.
Браво содрогнулся и в молчании продолжал свой путь среди отверженных могил.
– Они, значит, безжалостны даже к тебе? – спросил дон
Камилло, с удивлением глядя на взволнованного Якопо.
– Да, синьор. Сегодня ночью я был свидетелем их бессердечности и подлости, и это заставило меня подумать о моей собственной судьбе. Пелена спала с моих глаз, и с той минуты я им больше не слуга.
Браво говорил с глубоким волнением и, как ни странно было это видеть у такого человека – так казалось герцогу, –
с видом оскорбленной честности. Дон Камилло знал, что у всякой, даже низко падшей группы общества есть свои понятия о чести; имея множество доказательств гнусной политики венецианской олигархии, он понимал, что ее бесстыдная и безответственная игра могла вывести из себя даже убийцу. В Италии того времени подобных людей презирали меньше, чем можно себе теперь вообразить, потому что глубокое несовершенство закрывало и их извращенное толкование часто побуждало людей вспыльчивых и дерзких исправлять причиненное им зло собственными усилиями. Ставшие привычными, такие случаи не навлекали особенного позора, и хотя убийцу общество осуждало, но к тому, кто пользовался его услугами, относились с отвращением едва ли большим, чем ханжи нашего времени относятся к победителю на дуэли. И все же люди, подобные дону Камилло, не имели никакого дела с такими, как Якопо, за исключением тех случаев, когда это диктовалось необходимостью. Но поведение браво и его манера говорить вызвали такой интерес и даже симпатию герцога, что он рассеянно вложил рапиру в ножны и подошел ближе к Якопо.
– Раскаяние и сожаление скорее приведут тебя к добродетели, Якопо, чем если ты просто перестанешь служить сенату. Найди благочестивого священника и облегчи свою душу исповедью и молитвой.
Браво задрожал и с тоской устремил взгляд на дона
Камилло.
– Говори, Якопо, даже я готов выслушать тебя, если это снимет тяжесть с твоей души.
– Благодарю вас, благородный синьор! Тысячу раз благодарен вам за сочувствие – ведь я так долго был его лишен! Никто не знает, как дорого каждое доброе слово тому, кто был отвергнут всеми, как я. Я молился… Я жаждал поведать свою жизнь кому-нибудь и, казалось, нашел человека, который выслушал бы меня без презрения, но жестокий сенат убил его. Я пришел сюда, чтобы излить душу этим отверженным мертвецам, и случай свел меня с вами. Если бы я только мог… – Браво умолк и с сомнением взглянул на дона Камилло.
– Продолжай, Якопо!
– Я не решался открыть свои тайны даже на исповеди, синьор. Смею ли я высказать их вам?
– И в самом деле, мое предложение могло показаться тебе странным.
– Да, синьор. Вы благородный господин, а я простого происхождения. Ваши предки были сенаторами и дожами
Венеции, а мои, с тех пор как рыбаки начали строить себе хижины на лагунах, ловили рыбу или работали гондольерами на каналах. Вы богаты, могущественны, влиятельны; меня все презирают и, боюсь, я уже тайно осужден. Короче говоря, вы – дон Камилло Монфорте, а я – Якопо Фронтони!
Дон Камилло был взволнован: Якопо говорил с большой грустью, но без всякой горечи.
– Хотел бы я, чтоб ты рассказал это в исповедальной, бедный Якопо, – сказал он. – Я не в состоянии снять такую тяжесть с твоей души.
– Синьор, я слишком долго был лишен сострадания своих ближних и не в силах выносить это дольше! Проклятый сенат может внезапно убить меня, и кто тогда взглянет на мою могилу? Я должен выговориться, синьор, или умереть! Единственный человек, который все эти три долгих ужасных года проявлял ко мне сочувствие, ушел!
– Но он вернется?
– Синьор, он не вернется никогда… Он среди рыб в лагунах.
– Это дело твоих рук, злодей?
– Это дело рук правосудия прославленной республики,
– ответил Якопо с еле приметной горькой улыбкой.
– Ах, вот оно что! Наконец сенат открыл глаза на преступления таких, как ты! И твое раскаяние – плод страха!
Якопо, казалось, задыхался. Несмотря на разницу в их общественном положении, он, очевидно, надеялся на пробудившееся в герцоге сочувствие, но эти резкие слова лишили его всякого самообладания. Он задрожал и, казалось, вот-вот упадет. Хотя дон Камилло не желал быть поверенным такого человека, тронутый видом столь непритворного страдания, он не отходил от браво, не решаясь ни глубже вникнуть в чувства этого человека, ни покинуть его в минуту отчаяния.
– Синьор герцог, – сказал браво, и волнение его передалось дону Камилло, – оставьте меня одного. Если им нужен еще один отверженный, пусть придут сюда: утром они найдут мой труп среди могил еретиков.
– Говори, Якопо, я готов слушать тебя.
Якопо недоверчиво взглянул на герцога.
– Облегчи свою душу. Я буду слушать, даже если ты станешь рассказывать об убийстве моего лучшего друга.
Удрученный Якопо смотрел на герцога, словно все еще сомневаясь в его искренности. Лицо его подергивалось от волнения, а взгляд стал еще более печальным; когда же луна осветила полное сочувствия лицо дона Камилло, Якопо зарыдал.
– Я выслушаю тебя, Якопо! Я буду слушать тебя! –
воскликнул дон Камилло, потрясенный таким проявлением отчаяния в человеке со столь суровым характером. Якопо жестом прервал его и после минутной борьбы с собой заговорил, силясь справиться с волнением: