Отец Ансельмо переводил взгляд с одного на другого.
Поначалу взор его был суров, но, всмотревшись в их лица, кармелит мало-помалу смягчился, видя, как они страдают.
– Вот плоды людских страстей! – сказал он, и в тоне его слышались упрек и сострадание. – Это извечные плоды преступления.
– Падре, – горячо воскликнул Якопо, – я заслужил упрек, но ангелы в небесах едва ли чище этой плачущей девушки!
– Рад слышать это. Я верю тебе, несчастный, и счастлив, что ты не принял на свою душу греха и не погубил это невинное создание.
Якопо тяжело дышал, а Джельсомина содрогалась от рыданий.
– Зачем же, поддавшись своей слабости, ты вошла сюда? – спросил кармелит, стараясь смотреть на девушку с упреком, чему никак не соответствовал его ласковый и мягкий голос. – Знала ли ты, что за человек тот, кого ты полюбила?
– Святая мадонна! – воскликнула девушка. – Нет! Нет!
Нет!
– Но теперь, когда истина тебе открыта, ты перестала быть жертвой своей неразумной прихоти?
Джельсомина растерянно посмотрела на монаха, и вновь страдание отразилось на ее лице. Она опустила голову скорее от боли, чем от стыда, и ничего не ответила.
– Я не вижу смысла в этом свидании, дети мои, – продолжал священник. – Меня послали сюда выслушать исповедь браво, и, разумеется, девушка, у которой есть так много причин осуждать человека, столь долго ее обманывавшего, не захочет слышать подробности о его жизни.
– Нет, нет, – снова прошептала Джельсомина, исступленно замахав руками.
– Будет лучше, падре, если она поверит самым ужасным слухам обо мне, – с горечью сказал Якопо, – тогда она научится ненавидеть даже память обо мне.
Джельсомина не ответила, лишь снова повторив свой неистовый жест.
– Сердце бедной девушки тяжко ранено, – сочувственно произнес монах. – С таким нежным цветком нельзя обращаться грубо. Прислушайся к голосу рассудка, дочь моя, и не поддавайся слабости.
– Не спрашивайте ее ни о чем, падре, пусть она проклянет меня и уйдет отсюда!
– Карло! – воскликнула Джельсомина. Воцарилось долгое молчание. Монах размышлял о том, что человеческое чувство сильнее его доводов и что сердце Джельсомины исцелит только время. В душе заключенного шла такая жестокая борьба, какой ему, вероятно, еще ни разу не доводилось испытать, но земные желания, все еще владевшие им, наконец победили.
– Падре, – спокойно и с достоинством сказал он, шагнув вперед, насколько позволяла цепь, – я надеялся. , что это несчастное, но невинное существо с проклятием отвернется от своей любви, когда узнает, что человек, которого она любит, – наемный убийца… Но я ошибся, я плохо знал женское сердце! Скажи мне, Джельсомина, и, ради всего святого, скажи чистую правду: можешь ли ты смотреть на меня без ужаса?
Джельсомина затрепетала, но подняла на него глаза и улыбнулась, как ребенок, улыбающийся сквозь слезы в ответ на ласковый взгляд матери. Якопо, потрясенный, вздрогнул так, что удивленный монах услыхал, как звякнули его цепи.
– Довольно, – сказал браво, делая страшное усилие, чтобы овладеть собой. – Джельсомина, ты услышишь мою исповедь. Ты долго владела одной моей тайной, теперь я открою тебе и все остальные.
– И про Антонио? – в ужасе воскликнула Джельсомина.
– Карло, Карло! Что сделал тебе этот старый рыбак и как ты мог убить его?
– Антонио? – отозвался монах. – Разве тебя обвиняют в его убийстве, сын мой?
– Именно за это преступление я и приговорен к смерти.
Кармелит упал на табурет и замер; только взгляд его, полный ужаса, переходил с невозмутимого лица Якопо на его дрожащую подругу. Мало-помалу истинное положение вещей стало для него проясняться.
– Это какая-то страшная ошибка! – прошептал монах. –
Я поспешу к судьям и раскрою им глаза.
Узник спокойно улыбнулся и жестом остановил пылкого и наивного кармелита.
– Это бесполезно, – сказал он. – Совету Трех угодно судить меня за эту смерть.
– Тогда ты умрешь безвинно! Я свидетель, что его убил не ты.
– Падре! – воскликнула Джельсомина. – О падре! Повторите ваши слова. , скажите, что Карло не мог поступить так жестоко!
– В этом преступлении он, во всяком случае, невиновен.
– Джельсомина! – сказал Якопо, не в силах более терпеть и стараясь протянуть к ней руки. – Во всех остальных я тоже неповинен!
Крик безумной радости вырвался из груди девушки, и в следующее мгновение она без чувств упала на грудь своего возлюбленного.
Теперь мы опустим занавес над этой сценой и поднимем его лишь час спустя. В ту минуту все, кто находился в камере, собрались на ее середине, и лампа тускло освещала их лица, наложив на них глубокие тени и резко подчеркивая их выразительность. Кармелит сидел на табурете, а
Якопо и Джельсомина стояли возле него на коленях. Якопо говорил с жаром, а остальные ловили каждое его слово не из любопытства, а от всей души желая убедиться в его невиновности.
– Я вам уже говорил, падре, – продолжал Якопо, – что ложное обвинение в контрабанде навлекло на моего несчастного отца гнев сената, и старик долгое время томился в одной из этих проклятых камер, а мы все думали, что он находится в ссылке на далеком острове. Наконец нам удалось привести убедительные доказательства несправедливости приговора сената. Но боюсь, люди, считающие, что призваны править на земле, не любят сознаваться в своих промахах, потому что это могло бы опорочить всю систему их правления. Сенат так долго медлил с признанием своей ошибки. , так долго, что моя бедная мать не выдержала и умерла от горя! Моя сестра, ровесница
Джельсомины, скоро последовала за матерью, потому что единственное доказательство, представленное сенатом, когда от него потребовали таковых, было лишь подозрение, что в преступлении, за которое пострадал мой несчастный отец, был виновен один рыбак, искавший ее любви.
– И они отказались восстановить справедливость? –
воскликнул кармелит.
– Для этого следовало признать, что им свойственно ошибаться, падре. Но тогда была бы задета репутация многих знатных патрициев, а мне кажется, мораль сенаторов отличается от общечеловеческой тем, что эти люди ставят политику выше справедливости.
– Возможно, ты и прав, сын мой, ибо, если государство построено на ложных принципах, его интересы могут поддерживаться лишь порочными методами.
– После долгих лет просьб и обещаний с меня наконец взяли торжественную клятву сохранять тайну, и я был допущен в камеру отца. Какое это было счастье помогать ему, слышать его голос, получать его благословение!
Джельсомина была тогда еще совсем юной девушкой. Я не догадывался о причине, по которой сенаторы позволили мне навещать отца при ее помощи, и лишь позднее стал кое-что понимать. Убедившись, что я полностью в их власти, они вынудили меня сделать ту роковую ошибку, которая разрушила все мои надежды и довела меня теперь до этого ужасного положения.
– Ты доказал свою невиновность, сын мой!
– Да, я не проливал крови, падре, но я виноват в том, что потворствовал их низким делам. Не стану утомлять вас рассказами о том, каким образом действовали они, чтобы поработить мою душу. Я поклялся некоторое время служить сенату в качестве тайного агента. За это мне обещали выпустить отца на свободу! Им не удалось бы восторжествовать надо мной, не будь я свидетелем бесконечных страданий того, кто дал мне жизнь и единственного, кто еще оставался у меня на всем свете. Видеть его муки было выше моих сил… Мне нашептывали о всевозможных пытках, мне показывали картины, где изображались умирающие мученики, чтобы я имел представление о том, какие страдания ждут осужденных! В ту пору в городе, часто происходили убийства, требовалось вмешательство полиции.., словом, падре, я позволил им распускать обо мне всякие слухи, чтобы отвлечь внимание горожан от действий сената. Что и говорить, человек, согласившийся отдать свое имя на позор, скоро действительно заслужит его!
– Для чего же понадобилась такая презренная клевета?
– Ко мне, падре, обращались как к наемному убийце, а мои сообщения об этом были полезны сенату. Но я спас жизнь нескольким людям, и это хоть немного утешает меня в моей ошибке или преступлении.
– Я понял тебя, Якопо; мне говорили, что в Венеции не стеснялись пользоваться таким образом услугами людей смелого и пылкого нрава. Но неужели такие злодеяния могут прикрываться именем Святого Марка?
– Да, падре, и еще многое! У меня были и другие обязанности, связанные с сенатом. Горожане удивлялись, что я разгуливаю на свободе, а наиболее злобные и мстительные пытались воспользоваться моими услугами. Когда слухи эти слишком возмущали народ, Совет Трех всегда умел отвлечь его гнев на другое; когда же народ успокаивался более, чем это было нужно сенату, он снова раздувал недовольство. Короче говоря, три долгих года я вел жизнь отверженного, и силы мне давала надежда освободить отца и любовь этой наивной девушки.
– Бедный Якопо! Твоя участь ужасна! Я всегда буду молиться за тебя.
– А ты, Джельсомина?
Дочь смотрителя молчала. Она ловила каждое слово, оброненное Якопо, и теперь, когда она поняла всю правду, счастливые глаза ее сверкали почти неестественным блеском.
– Если ты еще не убедилась, Джельсомина, – сказал
Якопо, – что я не тот негодяй, за которого меня принимали, тогда лучше мне было онеметь!
Она протянула ему руку и, бросившись к нему на грудь, заплакала.
– Я знаю, каким искушениям тебя подвергали, бедный
Карло, – сказала она нежно, – как безгранично ты любил своего отца.
– Ты прощаешь мне, Джельсомина, что я обманывал тебя?
– Здесь не было обмана. Я видела в тебе сына, готового отдать жизнь за отца, и не ошиблась в этом.
Добрый монах наблюдал эту сцену с участием и состраданием. По его щекам катились слезы.
– Ваша любовь бесконечно чиста, – сказал он. – Давно ли вы знаете друг друга?
– Уже несколько лет, падре.
– Бывала ли ты с Якопо в камере его отца, Джельсомина?