Сэр Джон смущенно посмотрел на свои густые усы.
— Долго ли? Откуда мне знать? Видимо, до тех пор, пока не перестал летать… А это было, наверное…
— Во всяком случае, можно смело сказать, что О'Брайен искал смерти, — перебил его племянник, — до тех пор, пока не встретил Джорджию Кавендиш.
— Ну и дальше? Ты считаешь, что он влюбился в нее? И у него снова проснулась любовь к жизни? Вполне возможно, только я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему делу.
— Да, у него снова пробудился интерес к жизни, — сказал Найджел так сурово, что оба собеседника вздрогнули. — Но дело в том, что он не полюбил Джорджию. Она ему нравилась, не спорю. Возможно, он даже чувствовал себя чуточку влюбленным. Но это была не та любовь, которой он любил Юдит Файр. Джорджия сказала мне приблизительно так: «Иногда у меня появлялось чувство, что я для него ничего не значу. Он не принадлежал мне целиком. Частичка его „я“ была где-то далеко от меня». — Найджел замолчал, а потом обратился Старлингу: — Это загадка по вашей части, Филипп. Почему встреча с Джорджией Кавендиш изменила у О'Брайена отношение к жизни?
— Откуда мне знать? — ответил маленький профессор. — Может быть, она училась в Оксфорде.
— Знаете, что я вам скажу, Филипп. Видимо, чрезмерное употребление моего шерри слишком уж замутило ваш обычно такой ясный ум. Поэтому задам вам вопрос полегче. Двадцать пятого декабря в Дауэр-Хауз собралось девять человек: О'Брайен, Артур Беллами, миссис Грант, Люсилла Траль, Джорджия и Эдвард Кавендиш, Киотт-Сломан, Филипп Старлинг и Найджел Стрэйнджуэйз. Так вот ответьте мне: кто из этих девяти больше всего подходит для убийства О'Брайена и Киотт-Сломана? Этот человек должен обладать железной волей и необычной одаренностью. Этот человек должен также обладать недюжинным чувством юмора, который хорошо просматривается в его анонимных письмах. Этот человек должен быть достаточно смел, чтобы исполнить все свои угрозы. Да и в остроте ума ему не откажешь — ведь случай с орехом свидетельствует именно об этом. Ко всему прочему, этот человек, должно быть, имел достаточно времени, чтобы не спеша ожидать, когда орех сыграет предназначенную ему роль. А доступ к яду Джорджии и пишущей машинке Киотт-Сломана? И этот человек еще должен иметь хорошие познания в литературе, так как он, несомненно, читал «Трагедию мстителя» Тёрнера.
Филипп Старлинг глотнул еще шерри. Его спокойное моложавое лицо свидетельствовало о какой-то растерянности и нерешительности.
— Да, мой мальчик, очень хотелось бы, чтобы все это можно было отнести к моей персоне, — наконец произнес он.
Найджел подошел к камину и положил в рот несколько соленых орешков. Наступило молчание. Потом сэр Джон Стрэйнджуэйз с какой-то вымученной улыбкой сказал:
— Мне кажется, Найджел, что все это происходит во сне. Ведь все твои характеристики могут относиться только к одной из девяти персон! Но именно по этой причине я и нахожу, что ты, кажется, немножко рехнулся. Ведь все твои характеристики относятся и могут относиться только к самому Фергусу О'Брайену!
— Ну наконец-то! — Рот Найджела был полон орехов, и ответ получился не очень разборчивый. — А я уже задавался вопросом, сколько времени тебе понадобится, чтобы понять это.
Джон Стрэйнджуэйз сказал спокойно и дружелюбно:
— Значит, ты полагаешь, что О'Брайен сам себя убил?
— Я не полагаю… Это факт.
— И одновременно он был убит Эдвардом Кавендишем?
— Хм… Это уж вроде цитаты из Блаунта.
— И после того, как застрелился и был одновременно убит Кавендишем, ухитрился отравить Киотт-Сломана?
— Это уже лучше, но слишком уж сложно сформулировано.
Сэр Джон бросил на племянника сочувственный взгляд и сказал Старлингу:
— Может, вы звякнете Колифаксу? Кажется, он сейчас лучший психиатр в Лондоне. И кроме того, вызовите двух санитаров с носилками.
— Готов признаться, — заявил Найджел, — что мне самому понадобилось некоторое время, чтобы переварить эту мысль. И я готов объяснить, как постепенно пришел к ней. Первым толчком для этого послужило поведение Кавендиша. С самого начала, как мы обнаружили труп О'Брайена, Эдвард был буквально взвинчен и, кроме того, крайне удивлен и растерян. Тот, кто убил человека, не будет таким удивленным. Ведь труп для него — это не загадка, а просто труп. Я обратил внимание инспектора Блаунта на поведение Кавендиша, но тот не сумел сделать правильного вывода. До разговора с Джорджией я и сам не мог понять, почему ее брат выглядел таким растерянным и удивленным. Но после разговора я понял, что полковник с самого начала интересовался ее братом. Его поведение было тоже в высшей степени странным — он спас девушку от смерти в пустыне, а потом не нашел более интересной темы, чем расспрашивать о ее родственниках. Позднее он пытается завязать знакомство с ее братом, хотя такого человека, как полковник, вряд ли мог заинтересовать человек, подобный Кавендишу.
Не найдя отгадки на месте, я отправился в Ирландию. И там мне сразу стало ясно, что не Кавендиш имел причины ненавидеть О'Брайена, а как раз наоборот. Ведь не кто иной, как Кавендиш, довел Юдит Файр до самоубийства, угрожая обо всем рассказать ее отцу. И девушка сообщила об этом в своем последнем письме О'Брайену. Так как я знал полковника, знал его ирландский характер, не позволяющий забывать несправедливость даже через тысячу лет, знал его неистощимый юмор, его чистую юношескую любовь к Юдит Файр… Знал и его суровость по отношению к себе и к другим… И тогда я понял, и не только понял, но пришел к твердому убеждению, что именно О'Брайен мог ждать годы и годы, чтобы потом совершить месть.
Когда мне это стало ясно, я попытался сопоставить поведение О'Брайена как мстителя с имеющимися у нас фактами. Судя по всему, полковник должен был подготовить для Кавендиша такую ситуацию, в которой тот был бы просто вынужден убить его. И тогда автоматически попасть в ловушку. Полковник хотел подвергнуть Кавендиша таким же мучениям, каким тот подверг в свое время Юдит. Ведь девушка попала в ловушку из-за козней Кавендиша, и теперь О'Брайен хотел завлечь в такую же ловушку и ее мучителя. Жизнь как таковая О'Брайена не интересовала, тем более что, по словам врачей, жить ему осталось недолго… Тем не менее проблема казалась неразрешимой. Я попытался встать на место О'Брайена и задал себе сперва самый простой вопрос: каким образом полковнику удалось заманить Кавендиша в барак? Внезапно я вспомнил о записке, которую Люсилла написала О'Брайену. В ней она назначила полковнику свидание в бараке. Вполне возможно, что О'Брайен, получив эту записку, сумел переправить ее в комнату Кавендиша. Имени полковника в записке не называлось, и поэтому у Кавендиша не могло возникнуть сомнений, тем более что Люсилла была когда-то его любовницей.
И вот О'Брайен и Кавендиш встречаются в бараке. Внезапно полковник выхватывает револьвер и делает вид, что собирается застрелить Кавендиша, хотя совсем не намерен убивать его — это было бы чересчур просто. В рукопашной схватке он позволяет Кавендишу схватиться за револьвер, и, когда палец последнего оказывается на спусковом крючке, а револьвер направленным в грудь полковника, О'Брайен нажимает на палец Кавендиша. На этом и кончается его жизнь, а вместе с ней совершается и его месть. Разумеется, план был рискованный. Кавендиш просто мог убежать из барака, броситься к дому и рассказать всю правду. Но полковник, ко всему прочему, был и большой психолог. Он построил свой план на особенностях характера Кавендиша. Он был уверен, что у Кавендиша не хватит смелости сознаться во всем. Тем более что он заранее подготовил убедительные мотивы для действий Кавендиша. Во-первых, полковник в свое время отбил у Кавендиша Люсиллу. Во-вторых, завещал его сестре значительную сумму денег. Он не хотел, чтобы дело Юдит Файр снова всплыло на поверхность, но страстно желал заставить Кавендиша помучиться перед смертью и хотел, чтобы полиция в конце концов признала того виновным в убийстве.
Вот так я реконструировал для себя этот эпизод. И ни один из известных нам фактов не противоречит этой теории. Правда, О'Брайен не мог предвидеть, что в это время как раз выпадет снег, но это лишь благоприятствовало его плану. Однако Кавендиш нашел выход из положения и оставил следы, о которых мы уже знаем. Как бы то ни было, он сделал все, чтобы представить смерть полковника как самоубийство. А сама эта дуэль между живым и мертвым кажется мне весьма захватывающей.
— Таков был план полковника, — продолжал Найджел. — Но он не смог его целиком осуществить. Точнее, смог. Но тут вмешался Киотт-Сломан. Неизвестно, что он видел из происходившего в бараке. И мы, вероятно, так никогда этого и не узнаем. Как бы то ни было, но Кавендиш стал морально сдавать. Практически он уже вел себя как убийца. С той лишь разницей, что казался не только деморализованным, но и чем-то удивленным. И благодаря этому вновь подтверждается моя теория. Кавендиш не мог понять, почему О'Брайен поступил именно так, почему поставил его в такое положение. Он понятия не имел, что О'Брайен и Джек Ламберт — одно и то же лицо. Ничем другим я не могу объяснить смятения Кавендиша.
— Минутку, Найджел! — перебил его сэр Джон. — Ведь если полковник планировал такое, то он, должно быть, рассчитывал и на то, что Кавендиш попытается представить его смерть как самоубийство?
— Об этом я тоже думал. И пришел к выводу, что это можно объяснить четырьмя факторами, которые исключают любой другой вариант. Во-первых, это анонимные письма. Ведь показав нам эти письма, О'Брайен тем самым в первую очередь хотел исключить версию о самоубийстве. Правда, он допустил ошибку, написав эти письма со свойственным ему черным юмором. А в первый день, когда я прибыл в его дом, он мне сказал даже, что именно в таком стиле и написал бы эти письма сам, если бы собирался кого-нибудь убить. Ему надо было писать скорее в духе Эдварда Кавендиша. Во-вторых, он дал мне понять, что, возможно, кое-кто интересуется его изобретениями. Мне с самого начала было неясно, зачем он мне рассказывает эти жуткие истории о тайных агентах и каких-то темных силах, но потом я понял, что виной всему была его неудержимая фантазия. И третье: завещание. О'Брайен сказал мне, что завещание лежит в сейфе, находящемся в бараке. Разумеется, мы заглянули в сейф, и то, что он был пуст, должно было, по предположению полковника, навести нас на мысль, что убийство и было совершено ради того, чтобы выкрасть завещание. Тут он тоже допустил ошибку, заранее отослав свое завещание адвокатам. В этом вопросе он был несколько небрежен, как следует не продумал его. Я сразу задался вопросом о том, как мог убийца открыть сейф. Знал комбинацию цифр? Очень близкий друг, возможно, и мог знать ее, но ни в коем случае не Кавендиш. И четвертым фактором было то, что он пригласил меня в Дауэр-Хауз. Он был убежден, что я достаточно умен, но все же не в такой степени, чтобы поставить все точки над «и».