Во второй половине мая из ОБВО прибыла комиссия для принятия экзаменов на получение званий средних командиров младшему комсоставу. В звании лейтенантов и мл. лейтенантов были аттестованы все лица с высшим и средним образованием, отслужившие свыше одного года действительную службу и сдавшие экзамен. Списки аттестованных отправлены были в начале июня 1941 года в Округ для утверждения.
Источник: личный архив Долотова И.И.
№ 26. Воспоминания лейтенанта, командира 1–го взвода
7–й роты 3–го батальона 455–го стрелкового полка Махнача Александра Ивановича (события 10.06.41—21.06.41)
Воспоминания Махнача Александра Ивановича. 1922 года рождения, белорус, член ВЛКСМ с 1939 г., лейтенанта, командира взвода 455 с/п., 42 с/д., 28–го стр. корпуса 4–й армии ЗапОВО, ныне инвалида Отечественной войны III группы, офицера запаса, проживающего в д. Заболотье Присинковского с/с Узденского р–на Минской области, БССР.
В августе 1939 года я был зачислен курсантом Минского военного училища им. М.И. Калинина, где находился вместе с Алексеем Нага–новым (его мы называли часто Саша). Он (Наганов) прибыл в училище из рядов Советской Армии, где был младшим командиром. Были в одном подразделении старшего лейтенанта Тарасевича. Он (Наганов) занимался лучше всех, так как был знаком с военной службой. 3 марта 1940 года по приказу НКО в училище оставили тех курсантов, кто поступил, пройдя срок службы в армии.
Нас, поступивших с гражданки, расформировали по другим училищам. Я попал в Калинковичское пехотное училище (г. Калинковичи
Полесской обл., БССР) вместе со своими друзьями, т.е. курсантами МПВУ в количестве 150 чел.
Осенью 1940 года из МПВУ сообщили, что все получили офицерское звание, кто оставлен был там. Я узнал, что Наганов уже получил звание л–т. (Многих выпустили мл. л–тами, так как они прозанимались все только один год.)
10 июня 1941 года Приказом НКО № 00271 я вместе со всем взводом получил звание л–та, и были мы 15.VI.41г[113]. назначены в 4–ю армию, 28 стр. корп., 42 с/д., в гор. Картуз–Береза. Но когда 16–го приехали в штаб армии (гор. Кобрин), там нам заявили, что наши части уже в Бресте, куда мы прибыли ночью 16.VI.41 г[114]. 17–го.VI — были все мы на приеме в штабе 445 с/п 42 с/д (за исключением Толстого и л–та Плотникова, которые после выпуска уехали в Москву). Нас принял нач. штаба старший лейтенант (фамилию сейчас позабыл), который сообщил нам о том, что мы должны нести славные традиции дивизии (42), которая участвовала в Финской кампании, что в дивизии есть много награжденных правительственными наградами, в т.ч. комбат моего батальона ст. л–т Панкратов (о котором скажу в конце своего объяснения). Он награжден был орденом Красного знамени и медалью «За отвагу». В нашей дивизии, это я узнал от начштаба, есть один Герой Советского Союза.
Нас предупредили в штабе, что в подразделениях есть много узбеков, таджиков, грузин и т.под[115]., которые, придерживаясь своих обычаев, нарушали дисциплину (к которым отнести надо: бросали ложку во время обеда, а кушали пальцами кашу).
Перед тем как получить подразделения, нас направили (16 человек) в один батальон 445 с/п в целях проверки внутреннего распорядка взводов. Батальон находился в километрах 5–ти от центра крепости, в одном из её фортов (наших фортов за крепостью по рассказам бойцов было несколько). Они были соединены ходами под землей с крепостью. Во время своего пребывания в форту я проходил вместе с другими офицерами в подземные ходы на метров 300, где была уже вода и сырость. В недалеке была небольшая река от форта. В этот день я встретил в этом форту л–та Урбановича Ивана — своего земляка. Он окончил только что Смоленское ПУ и был комвзводом. Беседовали с ним мало. Назначили встречу на 22.VI, но встретиться нам не пришлось и до сего времени. Он в живых (адрес его есть у меня, но он сейчас не при мне).
19.VI.41 принимал подразделение, получал оружие личное (пистолет). 20—21.VI был на тактическом занятии со своим взводом. 21.VI — вечером дошел до мл. л–та Смагина (он был комвзводом в нашей роте). С ним были на квартире еще три офицера–связиста, которые уезжали на полигон 6–й дивизии (22–го должны были показать военную технику для офицерского состава). Все специалисты офицеры выезжали на полигон с вечера для организации всего необходимого для смотра, а общевойсковой состав должен был быть там к 8.00 ч. утра. Об этом был секретный приказ. Его зачитали нам.
Я вместе со Смагиным ушли в парк «КИМ» или «1–го Мая» (названия не знаю, но он расположен в центре Бреста), где разошлись в 22.00 часов (куда он ушел, не знаю, вероятно, проводил свою знакомую девушку). В парке были гуляния, читали лекцию, был концерт, было причем очень много молодых офицеров там. Закрыли парк в 2 ч. ночи. Я жил пока что в центре крепости (Смагин жил в городе). С целью проверки оружия и [того] как сложили мои бойцы обмундирование, я решил зайти в подразделение. Это было в 3.00 ч. ночи. После чего решил здесь прилечь в канцелярии командира роты (она была расположена тут же, отделена досками (3x4 м)).
Источник: ДФ ЦМВС Б–4/227.
№ 27. Из воспоминаний офицера I.R. 130 Вальтера Лooca[116](прибытие в Польшу, подготовка к вторжению, выход на исходный рубеж в ночь на 22.06).
Копия
Взятие Брест–Литовска 22 июня 1941
Записано летом 1943 как свидетельство очевидца гауптмана Вальтера Лооса
род. 31.03.1917 45–я пехотная дивизия 132–й[117] пехотный полк
31.03.43 обер–лейтенант Вальтер Лooc получил Рыцарский крест в качестве командира ІII/G.R. 130
Вальтер Лоос погиб в звании майора 30.11.1944 у Lelle–Harkany (Венгрия).
Когда в первые ранние утренние часы, начав нападение, мы пересекли 22 июня 1941 года реку Буг по обе стороны старой, окруженной рвами с водой, крепости Брест–Литовск, мне крепко врезалось в память (тогда я принадлежал восточно–бранденбургской дивизии[118]) то невыносимое напряжение, испытываемое всеми в этот казавшийся нескончаемым период ожидания.
Примерно до конца апреля моя дивизия в качестве оккупационной части находилась во Франции в районе у Св. Квентина. В многосуточной перевозке по железной дороге мы проехали через центр немецкой империи и выгрузились, наконец, в пригороде Варшавы. В крепостном поясе Варшавы ежедневно усердно разучивалось нападение на несколько устаревших фортов, и прежде всего подразделение приучалось к использованию надувных лодок, так как эти маленькие укрепления были, как правило, окружены несколькими рвами, наполненными водой. Тогда многие — в том числе и несколько достаточно рассудительных — недоуменно встряхивали головами и думали, что мы могли бы заняться этим «каскадом фонтанов» и во Франции. Хотя постепенно прояснялось все отчетливее, что вся эта подготовка тащит нас к заключительной дискуссии с нашим могущественным восточным соседом — Советским Союзом, мы верили в глубине души…[119] или, лучше сказать, никто не хотел верить в это, и почти вообще не говорилось об этом, самое большее только шептались.
1 мая внезапно сообщили: мы маршируем дальше на восток, а именно до реки Буг, на восточную границу генерал–губернаторства.
В нескольких ночных маршах — днем обязательно отдыхали — мое подразделение достигло местности непосредственно к югу от города Тересполя, который также лежит у реки Буг, а именно напротив крепости Брест–Литовск.
Здесь все, кажется, было теперь в лучшем виде, и случайному посетителю не бросились бы в глаза никакие отличия. На нашей стороне Буга лишь несколько патрулей таможенной охраны границ патрулировали днем и ночью, нельзя было узнать также и у русского, что там имелась в наличии сплошная и занятая полоса укреплений.
Кроме большого железнодорожного моста реки Буг, над которым ежедневно у полудня на нашу сторону границы переезжал длинный состав с зерном русской стороны и там опустошался, все другие дорожные мосты были больше не пригодны, так как часть мостового пролета длиной 30—40 м была просто вырезана из них.
Так как территория по обе стороны реки Буг была достаточно непросматриваемой из–за высоких деревьев, чьи заросли то и дело перерезались обширными болотистыми водоемами, на немецкой, как на русской, стороне соорудили огромные и высокие деревянные наблюдательные вышки, дающие возможность наблюдать далеко вглубь обеих стран.
Но и с них смогли лишь установить, что, во–первых, русскими подразделениями была занята так называемая «цитадель» Брест–Литовска — что мы смогли достаточно ощутить несколькими днями позже — и с другой стороны — на многочисленных рукавах, которые вели к «цитадели», т.е. собственно крепости, господствовало оживленное движение барж, которые были нагружены, по всей видимости, цементом и камнями.
Ночью, если на немецкой стороне все было спокойно, начиналась деятельность на русской. Громыхали машины со строительным раствором, забивались деревянные столбы, и эта таинственная работа сопровождалась прекрасными, мелодичными песнями, в исполнении которых русский был издавна мастером. Однако было фактом, что русский хотел предложить нам не только удостовериться в его искусстве пения. Он работал с высоким напряжением, неся чрезмерную трудовую вахту по укреплению своей цитадели, и устанавливал на своем берегу, напротив нас, бункер на бункере. Чем ближе становилось 22 июня, тем более нервным становился русский. Это увеличивалось с каждым днем. Уже ранним утром русские истребители—т.н. «Ratas» — планировали высоко над Бугом, вверх и вниз по течению. По–видимому, они хотели кое–что обнаружить или сделать снимки. Но наверху были и наши разведчики, и это делало русских летчиков все беспокойнее. Однажды один из них сбросил листовки следующего содержания: «Что вам здесь нужно?!» Нам пришлось посмеяться над этим, так как в этом отношении и нам еще никто не сказал ничего определенного.