– Эр-эс-эс-эс!
И тысячи глоток тут же подхватили, скандируя:
– Эр-эс-эс-эс! Эр-эс-эс-эс!
Такая толпень, и все как один – наши фанаты? Я вышел из оцепенения, схватил с подставки свой ритмер-балисет «Fernandes-Classic» и тут же почувствовал себя в своей тарелке. Хотите скандировать? Пж-жалуйста! Я помогу вам, это мне раз плюнуть, это мы проходили. Вы, главное, не передавите друг друга, лучше уж пойте…
И я стал поддерживать пульсацию их выкриков простеньким, но заводным ритм-басовым рифом. Тут же включился и Чуч, его «Simpho» выплеснул мне в поддержку курчавую волну струнных и духовых… «Молодец, Серж!» – глянул я на него и хотел подмигнуть, но он покосился на меня такими дикими глазами, что я сразу же отвел свой взгляд в сторону. Похоже, не скоро он запоет. Ладно, будем тянуть вступление пока он не придет в себя. Где Пила? Где его соло?!
Мелодист очнулся только такте на двадцатом, но там уж запилил – будь здоров! Народ даже притих – заслушался. Теперь главное не дать им опомниться. Дождавшись удобного момента, когда Пилецкий сделал в своем проигрыше паузу, я сменил основу на ритм нашего коронного хита – «Ангелы в аду», который критики окрестили «пост-н-роллом». Очень удобная песня для этого случая: никаких эмоциональных тонкостей, сплошной истошный крик. И в нужный момент Серж заорал на автомате:
– Мы их ловили в сети,
Ощипывали враз,
Наивные, как дети,
Они молили нас…
– А-а!!! – услышав первую строчку, заревела публика, чуть ли не заглушая фронт. Хорошо еще, что звук с пульта идет на гарнитуры прямо нам в уши, и Чуч не сбился:
– … «Пожалуйста, отпустите,
Мы так боимся тьмы…»
А мы: «Ну нет, простите,
Вас слишком любим мы!»
Кивком головы я нажал кнопку включения гарнитуры, и припев мы заорали в три голоса:
– Гей, гей, веселей,
Что за чёрт там сто-онет?!
Гей, гей, веселей,
Жар костей не ло-омит!
И снова Чуч один стал выкрикивать незатейливые рубленые фразы:
– Перо пойдет в перины,
Мясцо на шашлычок,
Уже стоят графины,
Горчица и лучок.
Какой там «отпустите»…
Не надо слезы лить,
И хватит, не учите
Нас, как нам надо жить!
Когда Петруччио только-только сочинил это и впервые показал нам, Чуч сказал: «Живодерская какая-то песенка». «Дурак ты, – отозвался Петруччио. – Тут показана сила духа, сила святой идеи. Просто она показана от противного». «От очень противного», – понимающе кивнул Чуч.
– Гей, гей, веселей,
Что за чёрт там сто-онет?!
Гей, гей, веселей,
Жар костей не ло-омит!
– на этот раз толпа внизу орала вместе с нами. И мне подумалось, что, наверное, зря мы начали с этой песни, в которой есть нечто первобытное. Нет чтобы исполнить что-нибудь любовно-лирическое со щемящим соло на терменвоксе… Эту толпу разогревать не надо, она и без того чересчур горячая. А главное, людей СЛИШКОМ МНОГО. Такое количество уже может перейти в неожиданное и опасное качество.
– Когда-то все мы были,
– продолжал Чуч, –
Такими же точь в точь,
Но вовремя сменили
Ваш «божий день» на ночь.
Скажите, что мешает
Вам сделать тот же шаг?
Но каждый вновь решает
Быть твердым, как ишак…
И мы опять заголосили припев, но тут что-то грохнуло, да так, что подпрыгнула сцена, и у меня заложило уши. Фронт обесточился, и музыка смолкла. Теперь-то я уже понимаю, что в какой-то степени нам даже повезло, что мы начали именно с этой песни. Если бы мы, например, поставили её в конец, мы отыграли бы весь двухчасовой концерт, прежде чем вся эта буча началась бы. А так хоть зря не мучались.
Ведь, как стало ясно позже, никому тут наша музыка не нужна была, и возбуждение толпы имело совсем иной характер. Просто какое-то ключевое слово, «ишак» например, или сочетание «быть твердым, как ишак», был назначено командой к началу бунта, и когда мы начали именно с той песни, в которой эта команда содержалась, они и возликовали.
Сразу за грохотом и вспышкой сверху раздался оглушительный хруст, это из чего-то пальнули в алмазный купол. Наверху в нем появилась дыра диаметром в несколько метров, и во все стороны от нее протянулась паутина играющих разноцветными искрами трещин. А вниз, в толпу, полетели осколки – куски с тазик величиной. Толпа взвыла и колыхнулась. То, что сейчас погибнет несколько десятков человек, было неизбежно.
Одна такая стеклень, ударившись о какую-то протянувшуюся под потолком балку, изменила траекторию полета и, бешено вращаясь, под углом помчалась в нашу сторону. Мы замерли, задрав головы. Было ясно, что осколок упадет где-то в районе сцены, но бежать мы не пытались. Ведь, где точно он упадет, было не ясно, и можно было прибежать точняк на собственные похороны.
Я глянул на Чекиста. Уж кто-кто, а он-то должен моментально вычислить, куда рухнет осколок. И действительно, похоже, он уже определил это, потому что вскочил со своего места, отпрыгнул на несколько шагов в сторону и что-то кричал сейчас Бобу. Но тот не слышал его и, оцепенев, сидел, уставившись вверх. Осколок стремительно приближался. Вдруг Боб обхватил руками голову и повалился лицом на то место, где Смирнов только что сидел.
И тогда чекист совершил совсем уже неожиданный для меня поступок. В два скачка он вернулся обратно, а третьим – упал сверху на Боба. В тот же миг осколок вошел в его спину и остался торчать между лопатками.
Я вскрикнул и оглянулся на Чуча с Пилой. Похоже, они ничего этого не видели. Их взгляды так и остались прикованными к куполу. В отверстие наверху с гулом и свистом уходил воздух. Вокруг дыры образовалось облако какой-то бурлящей субстанции, и из него на нас уже сыпались едко-вонючие капли.
Внизу бушевала паника. Люди пытаются спастись или просто бессмысленно калечат друг друга, понять было невозможно. Однако на многих лицах я с удивлением увидел что-то вроде респираторов. То есть, кое-кто был готов к тому, что случилось. Охранники перед сценой задраили забрала скафандров и эпизодически пстреливали из бластеров. Но вряд ли они надеялись навести порядок, скорее они защищали собственные шкуры. Их еще три минуты назад идеально ровный строй скомкался.
Чуч что-то крикнул мне, я услышал только:
– … кальная ситуация.
– Уникальная? – переспросил я.
– Нет, кальная, – пояснил он, приблизившись.
Я увидел, что Боб выбрался из-под тела Смирнова, подскочил к сцене, и мы с Чучем, побросав инструменты, помогли ему забраться к нам. И вовремя. Ситуация внизу стала совсем уже кальной, охранники окончательно смешались с толпой, и та бурлила под самой сценой. Температура под куполом основательно упала, холодный ветер носил по воздуху какие-то обломки и ошмётки, от едких примесей дышать становилось все труднее. Пилецкий стоял, согнувшись от кашля в три погибели.
Тут случилась новая напасть. Один за другим к нам на сцену забрались трое в робах и респираторах, и я сразу приготовился драться. Но они вели себя миролюбиво, и один из них протянул нам гроздь таких же намордников, что были на них. Я наивно возомнил, что это маленькое приспособление каким-то чудесным образом вырабатывает воздух, но оказалось, что это именно респиратор – всего лишь фильтр, частично устраняющий примеси марсианской атмосферы из земного воздуха. А фильтры имеют свойство забиваться. Значит, уносить ноги отсюда нужно как можно скорее.
Чуч так спешил натянуть намордник, что забыл сперва снять гарнитуру и теперь, чертыхаясь, пытался вытащить ее прямо из-под маски. Пила перхал и в респираторе. Один из колонистов жестом предложил нам двигаться за ним, и мы послушались. Соскочив со сцены, наши спасители стали пролагать дорогу через толпу, размахивая и нанося беспощадные удары обрезками металлической трубы.
Точнее, обрезки были у двоих, а третий дубасил соотечественников чем-то средним между газовым ключом и монтировкой. Эта штуковина была даже поопаснее труб, потому вооруженный ею абориген шел впереди, а двое других – по бокам и чуть поодаль. Похоже, эта троица была хорошо подготовлена, и сквозь бестолково буйствующую толпу мы продвигались легко, как стальной клинок через подтаявшее масло. По пути двое боковых ухитрились оглоушить двоих охранников и завладеть бластерами, но в ход их не пускали.
Мы ломились не к выходу, а куда-то вбок. Но не успел я задуматься, почему, как это стало ясно. Мы добрались до еле различимой квадратной крышки в полу. Оказалось, что хреновина, которой дрался передний колонист, и правда – ключ. Он припал на одно колено и, пока остальные двое отгоняли от нас народ, вставил ключ поочередно в четыре отверстия по углам и несколько раз проворачивал его. Потом сунул ладонь в паз посередине и потянул. Но крышка не шелохнулась. Он поднял голову и сделал знак Чучу, который был ближе. Мол, пособи.
Они потянули за рукоятку вдвоем, и крышка сдвинулась вбок, открывая жерло провала. Когда щель стала достаточной, командир, а он явно был командиром, подтолкнул к ней Чуча. Тот без разговоров полез вниз, и я разглядел обыкновенные железные скобы лестницы. Следующим полез я, за мной Пила и Боб. Было тут не слишком высоко, метров семь-восемь.
Когда я спрыгнул с лестницы на пол, Чуч уже был там, а остальные висели на ступеньках. Последний из колонистов пальнул из бластера вверх, по-видимому, кто-то непрошеный хотел составить нам компанию, затем вдвоем аборигены задвинули крышку изнутри и легко закрутили какие-то барашки: тут ключ был уже не нужен. Всё это я сумел разглядеть потому, что внизу было довольно светло, свет давали продолговатые технологичные бра.