И я, я буду водить тебя в небо с собой…
1
Отчего-то мнилось мне, что стоит отвлечься от повседневных дел, как мое сознание немедленно примется генерировать и фонтанировать. Каникулы, однако, были уже на исходе, а сольный проект еле-еле сдвинулся с мертвой точки. Фонтанировать сознание не спешило.
А в среду вечером, как раз в тот момент, когда мне только стало казаться, что у меня начинает что-то вырисовываться, в студию позвонил Чуч. Сердобольно глядя на меня с экрана, он вместо приветствия, спросил:
– Ну как фонтан?
– Фонтан сочится, – сдержанно откликнулся я.
– Ну-ну, – кивнул Чуч. – А радостное известие услышать хочешь?
По его интонации я легко догадался, что известие отнюдь не радостное, потому сказал честно:
– Не хочу.
– А придется, – сказал Чуч. – Послезавтра летим в Австралию.
– Шутишь?! – не поверил я своим ушам.
– Если бы. Неожиданное, по-по-нимаешь, предложение. На-настолько выгодное, что Аркаша не смог от-отказаться.
– А меня спросили?! – озверел я так быстро, что даже сам удивился.
– А чего ты на меня-то орёшь?!! – озверел в ответ Чуч.
– А на кого мне ещё орать?! – ответил я резонно.
– На кого хочешь ори, только не на меня, понял?! На Аркашу, например, ори, понял?!
Прекрасно сознавая слабость своей позиции и от этого раздражаясь еще сильнее, я упрямо гнул своё:
– Про Австралию мне не он сказал, а ты!
– Болван! – сказал Чуч мрачно и отключился.
Нужна мне ваша Австралия, как собаке пятая нога. Бывал я уже там. У меня еще и тапочки австралийские не износились. Из шкурок сумчатой белки.
И тут же на связь вышел наш замечательный «худрук» Петруччио. Я сразу подумал о том, что, не посовещавшись с ним, Аркаша никогда не принял бы решение о внеплановых гастролях.
– Ну как? – спросил Петруччио.
– Фонтан?! – свирепо откликнулся я.
– Что это с тобой, дружок? – удивился он.
– Кенгуру тебе дружок, – огрызнулся я.
– Ого?! – удивился Петруччио и тоже сразу отключился.
Значит, точно виноват, раз даже не попытался выяснить, почему я на него наехал.
… А через день, при посадке в гравилет, с неприязнью на него смотрел уже не только я, но и все прочие эр-эсовцы. Дело в том, что у нас в группе есть правило: подруг, невест и жен на гастроли не брать ни при каких обстоятельствах. Если ты по ходу дела обзавелся подружкой из числа группиз, тебя никто не осудит, но никаких женщин из дому.
Смысл в этом правиле заложен глубокий и практический, ведь с каждым из нас в турне может случиться какое-нибудь приключение той или иной степени романтичности. И нам вовсе не нужны женские глаза, женские уши и женские языки, которые вместе с нами вернутся домой.
Так вот. Петруччио явился на посадку под руку с девушкой. Впрочем, хотя он и слыл гением-одиночкой, сперва мы не придали этому особого значения, ведь всех нас кто-нибудь провожал. Правда мы не могли не заметить, что его спутница удивительно хороша. Совсем юная, с большими синими, как будто бы чуть испуганными глазами на тонком смуглом лице и с пепельными волнистыми волосами до плеч.
Но вот мы поднялись в салон, наши провожатые остались на перроне… А Петруччио вошел в гравилет вместе со своей дивой! И это уже ни в какие ворота не лезло. Мы, конечно, не могли устроить разборки прямо тут же, у девушки на глазах, но сверлили Петруччио многозначительными взглядами. Он же сидел в кресле, потупившись и делая вид, что ничего особенного не происходит.
Но надо отдать ему должное, демаркационную линию он перешагнул первый. Когда гравилет, выйдя в стратосферу, набрал скорость, и мы смогли расслабиться, Петруччио громогласно объявил:
– Эй, все! Это Ева. Вопросы есть?
Мы переглянулись. Вопросы у нас были, но задать их ему хотелось бы конфиденциально.
– Нет вопросов, – констатировал Петруччио, – тогда представьтесь ей сами.
И мы начали, было, называть себя, но девушка прервала нас с трогательной простотой:
– Незачем затруднять себя. Я знаю ваши имена. Я ваша давняя фанатка.
Пока она говорила, я загляделся на нее. Черт побери, ну где Петруччио откопал этого синеглазого ангела?! Ни единого изъяна не видел я в ее лице, не было оно к тому же ни слащавым, ни вульгарным, ни холодным, ни манерным. Просто красивый человек, который прекрасно об этом знает, но не придает этому факту значения большего, чем он того заслуживает…
– Петя сказал мне, – продолжала она, – что вы будете против, но я убедила его взять меня с собой. Прошу прощенья. Я не стесню вас. Обещаю.
Я набрал в грудь воздуха, собираясь рассыпаться в уверениях, что, мол, ей вовсе не о чем беспокоиться, что она никак не может нас стеснить, и что даже наоборот, сам факт ее присутствия рядом значительно облегчит нашу жизнь… И я уже, было, открыл рот, чтобы произнести эту, или какую-то похожую, галиматью, как услышал, что меня опередил Чуч:
– Что вы, что вы, Ева, мы только рады…
И это наш тормоз, наш грубый и неотесанный вокалист-подкладочник?!
– Лично я с удовольствием составлю вам компанию, – вторил ему Пилецкий, масляно прищурив глазки.
– Не думаю, что это очень уж интересное предложение, – заметил Чуч, нехорошо глянув на Пилу. Но тот, пропустив эту колкость мимо ушей, продолжал:
– Австралию я знаю, как свои пять пальцев, а Сидней – буквально мой дом родной. Уверен, Ева, мое общество принесет вам массу сюрпризов.
Я почувствовал, что ревную. Сильно. Видно, то же почувствовал и Чуч, потому что сказал, глядя на Пилецкого еще более недобро:
– Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела.
Тот парировал, говоря с нажимом:
– Рано КОШЕЧКА запела, как бы ПТАШЕЧКА не съела.
Петруччио молчал, но выглядел несчастным. В воздухе отчетливо пахло бедой. Женщина на корабле. Обстановку разрядила сама Ева. Обведя нас взглядом понимания и одарив открытой доброжелательной улыбкой, она сказала крайне многозначительно:
– Вот только давайте не ссориться из-за меня. Уверяю вас, хорошо будет всем.
Никто из нас не понял, что конкретно сулят нам эти слова, но продолжать открытую или завуалированную пикировку Чучу и Пилецкому стало уже как-то неловко. Мне же показалось, что взгляд Евы на моем лице задержался дольше, чем на остальных.
За все это время ни слова не вымолвил из нас только техник Боб, впрочем, я всегда подозревал, что он равнодушен к женским чарам.
2
Пятизвездочная сиднейская гостиница «Plaza» оказалась жилищем вполне приемлемым. Нас давно уже трудно удивить комфортом, а вот разозлить какими-то недостатками труда не составляет. Но на этот раз придраться было не к чему. Разве что к отсутствию разнообразия: каждому из нас предоставили роскошные, но абсолютно одинаковые трехкомнатные апартаменты в конце коридора на шестнадцатом этаже.
Только по прибытии мы узнали, что играть будем не для свободного, а для корпоративного зрителя: свой двадцатилетний юбилей отмечает один из мощнейших оплотов ННТР – компания «Intelligent Australian Robots». Обиднее всего, что, оказывается, мы узнали об этом самыми последними, а в прессе (которую никто из нас не читает) уже давно муссировались слухи о нашем участии в этих торжествах.
Честно говоря, не любим мы такие дела. Когда зритель сам покупает билет на концерт, это его выбор, и он его ценит. А вот когда он приходит на готовое, доволен выбором начальства бывает далеко не всегда, и на сцену смотрит, порою, пренебрежительно.
Нас, однако, никто не спрашивает. Да, собственно, даже если бы и спросили, мы все равно не отказались бы, ведь наш гонорар за этот концерт равняется пяти обычным. Работа. Но настроение у всех было паршивое. Все мы прекрасно знаем, что популярный музыкант – не только повелитель толпы, но и ее раб, он – и король, и шут одновременно. И все же противно, когда тебе лишний раз напоминают об этом.
Лично у меня настроение паршивое было еще и из-за Евы. Я постоянно ловил на себе ее заинтересованные, если не сказать многозначительные, взгляды, но она всегда, как привязанная, ходила под ручку с Петруччио.
В первый день нас свозили на экскурсию. Сперва в пустыню, где мы общались с голыми и губастыми, как Чуч, аборигенами. Аборигены спели нам немузыкальную песню и сплясали неказистый танец. В процессе танца один из аборигенов подскочил к Петруччио с Евой и вымазал их волосы чем-то темным и пахучим, многозначительно рявкнув:
– Кердыч-бердыч!
Гид объяснил нам, что это – заклинание.
– Существует поверье, – сказал он, – что если в день перед полнолунием вождь смажет головы парня и девушки своим калом, они будут неразлучны всю жизнь.
– Где тут можно умыться? – простонал Петруччио.
– Нигде, – спокойно ответил гид. – Вода ценится здесь так дорого, что если бы вы на глазах аборигенов попытались ею умываться, они бы вас прикончили.
Петруччио насупился, остальные, радостно хихикали. Танец закончился. Мы принялись дарить аборигенам всякие разноцветные безделушки вроде зажигалок и расчесок, но они сперва мотали головами и лопотали на своем тарабарском языке что-то вроде «буратила-чикотила», а потом зарычали, вскинули копья, и мы поняли, что наши чудеса цивилизации этим детям природы ни к чему. Тогда мы поспешно попрощались с ними, и они хором крикнули нам в ответ:
– Кабаран-чебуран!
Наше счастье, что экомобиль был открытым, иначе мы бы задохнулись от вони, которую источали головы Петруччио и Евы. Только мы двинулись к окраине, я обнаружил, что оставил в деревне сумочку-барсетку. Ничего важного в ней не было, но все-таки было жалко. Попросив высадить меня и подождать, я побежал обратно в деревню.
Картина, которую я там увидел, поразила меня. Аборигены обливались водой из шланга, смывая ритуальные узоры. Кое-кто из них, уже умывшись, натягивал нормальную цивильную одежду. Увидев меня, один из них крикнул на чистейшем английском: