И пить я старался поменьше, так как все время помнил об обещанной Евой встрече. Да и никто на удивление не напился, и к полуночи мы разбрелись по комнатам. Только Ева осталась с Петруччио, но это никак не отразилось на моем настроении. Почему-то так надо. Почему? Это пока не мое дело.
Раздевшись, я лежал, не смыкая глаз, и представлял, как она придет, и я коснусь ее прохладной кожи, как сольются наши губы в поцелуе… И я так распалил себя, что еле удержался от того, чтобы не отправиться за ней. «Нет, ни к чему хорошему это не приведет», – стал я уговаривать себя, а сам тем временем натянул брюки, футболку…
И тут она постучала. Я открыл ей, и она бросилась мне на шею. Сегодня она была одета основательнее – в джинсы и блузу – точно так, как была одета в тот момент, когда я оставил ее у Петруччио. «Может быть, она все-таки не спит с ним? – подумал я, – Может быть у них какие-то другие отношения?»
Впрочем, что за глупость! Какие еще могут быть отношения? Родственные, что ли? И вдруг меня аж подкинуло, я понял: Ева – сестра Петруччио! Родная сестра-малолетка! Вот он ее и бережет от нас, разыгрывая спектакль, ведь не станем же мы приставать к его девушке. Да такое у нас и вправду не принято, и я бы ни за что не сделал этот шаг первым, но она сама влюбилась в меня.
Все сразу встало на свои места. Понятно теперь, почему он нарушил правило и взял с собой на гастроли девушку, понятно почему они поселились порознь… Видно, и жили они порознь, потому я ничего и не знал о существовании у него сестры… И я даже расхохотался от этого радостного открытия. И мы уже торопливо раздевались, когда Ева спросила:
– Дом отключен?
– Со вчерашнего дня.
– У меня опять очень мало времени…
– Не надо оправдываться, я все понимаю!
Я чувствовал себя и чудовищем из «Аленького цветочка», и принцем из «Золушки», и всё это сильно меня будоражило.
– Я не оправдываюсь, – прошептала она, – но раз у нас так мало времени, надо любить сильнее…
И она принялась целовать мне шею, плечи, грудь, она опустилась на колени…
… В минуту короткого отдыха, перед уходом, она вдруг спросила меня:
– Как ты думаешь, машину может мучить совесть?
Я удивился такому вопросу, но ответил со всей возможной серьезностью:
– Совесть это орган души, а у машины души нет.
– Ты уверен в этом? – спросила она меня очень серьезно. Какая она все-таки трогательная.
– Ну-у, в общем-то, да, – кивнул я.
– Но ведь бывают умные машины.
– Ум и душа – вещи разные. У машины нет сердца, есть только голова. «Machine Head» – была такая песня у группы «Deep Purple», в двадцатом веке.
– Ты изучаешь музыку двадцатого века?
– Да, все, что как-то связано с “Битлз”. Ты слышала “Битлз”?
– Нет, только название.
– Я тебе открою “Битлз”, – начал я, но она перебила:
– И о чем же в этой песне пелось?
– Не знаю, не переводил, – признался я, – но это очень жесткая музыка, такую сейчас не играют.
– Жесткая, – задумчиво повторила Ева. – И, что бы машина не делала, она не виновата?
– Конечно, – кивнул я. – Это же неодушевленный предмет. Ведь землетрясение не виновато, когда губит людей. Это стихия.
– Ой! – воскликнула Ева, порывисто вскакивая. – Мы заболтались! Я умоюсь? – она наклонилась, собирая с пола одежду.
– Валяй, – засмеялся я и хотел погладить ее по попке, но она уже метнулась в ванную.
Тут я вспомнил вчерашний ее стремительный уход, и какое-то неясное подозрение шевельнулось у меня в душе. И снова она не заглянула ко мне: сперва хлопнула дверью ванной, потом входной… Я на цыпочках подбежал к двери и приник к глазку. И увидел, что как раз в этот миг Ева скользнула в дверь Боба – напротив… Сомнений быть не могло!
Да что же это такое?!
5
Первым моим побуждением было вломиться в его в комнату и устроить разборку. Но это было бы так противно… Потом я стал уговаривать себя, что сегодня вечером, уже после того, как я ушел к себе, Боб и Петруччио поменялись комнатами… С какой стати?! Не ясно, но, в принципе, это возможно. А я сейчас вломлюсь, как разъяренный Отелло, и все у нас с Евой на этом закончится. И к тому же я сильно ее подведу.
А может быть, Боб поменялся комнатами непосредственно с Евой? Она попросила его об этом, а он не смог отказать. А попросила она его потому, что хотела быть ближе ко мне и ходить ко мне, не боясь разоблачения.
Но и вчера ночью, сразу после того, как Ева покинула меня, щелкнул замок той же двери… Или вчера мне все-таки показалось? Во всяком случае, не стоит пороть горячку.
Я вернулся в комнату и улегся в кровать. Но сна не было ни в одном глазу. Я закурил и вспомнил, что ДУРдом отключен, а с ним и вентиляция. Позвонить на reception?
Нет, – решил я, – не буду. Не хотел я, чтобы Дом наблюдал за моими душевными метаниями, да и недолюбливаю я эти Дома. Поэтому я просто пошел и открыл настежь окно. Стало прохладно, я натянул штаны и майку. Потом открыл бар и засандрачил полстакана отличного австралийского бренди. Для успокоения нервов.
Но ни черта они не успокоились, я вернулся к двери и опять уставился через глазок на дверь Боба. Я понял, что скоро я все равно не усну, а потому поставил на изящную прикроватную тумбочку пепельницу, бутылку бренди, стакан, положил пачку сигарет, зажигалку и подтащил все это к двери. Потом уселся на тумбочку, приник к глазку и стал ждать.
Я смотрел и курил, курил и смотрел, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы в очередной раз хлебнуть бренди. Я тихо разговаривал сам с собой, точнее, ругал сам себя, обвиняя в мнительности, недоверчивости, испорченности и прочих пороках… И вдруг дверь напротив отворилась, и из нее выпорхнула Ева! Я бросил сигарету в пепельницу и прижался к глазку так, что лоб хрустнул. Но обзор был небольшой, и Ева тотчас скрылась из поля моего зрения.
Распахнуть дверь сразу я не мог – мешала тумбочка. Я резко оттолкнул ее назад, а потом уже открыл дверь… Евы простыл и след. Что мне было делать? Уверять себя, что, во-первых, Боб поменялся с Евой комнатой, а во-вторых, ей именно сейчас вдруг приспичило прогуляться по ночному городу?.. Да нет, она не успела бы добраться до лифта, она вновь вошла в какую-то комнату…
В конце концов, кое-что я могу проверить, ничем не рискуя. Если это идиотское, но спасительное предположение верно, мне никто не откроет. Если нет… То мне будет все равно.
Я шагнул к двери Боба и тихо постучал, моля, чтобы никто не открыл… Но дверь распахнулась. И на ее пороге стоял Боб. И обычно хмурая его рожа была такой невероятно счастливой, какой я ее еще не видел. Но буквально в несколько мгновений это выражение сменилось на недоумение и разочарование.
– Я войду? – спросил я.
– Чего тебе? – неохотно пропустил он меня к себе.
Я уселся в кресло и сразу спросил. Хотя, вопрос этот был, скорее, риторическим:
– Она у тебя и вчера была?
– А тебе какое дело? – набычился Боб, усаживаясь на кровать, находящуюся, надо сказать, в живописном беспорядке. А рожа его покраснела так, что ответ мне уже был и не нужен.
И тут я расхохотался. Это была истерика. Я давился смехом, я корчился на обширном бобовом кресле, прекрасно сознавая, как по-идиотски сейчас выгляжу.
– Знаешь что, – сказал Боб угрожающе, – а не шел бы ты отсюда восвояси?
– Погоди, – прохрипел я, – погоди, я не могу…
– А я тебе помогу, – заверил Боб, нависнув надо мной.
– Стоп! Всё! Всё. – Заставил я себя успокоится, сел прямо и утер слезы. – Видишь ли, Боб, – сказал я, и голос мой предательски сорвался. – Видишь ли, Боб, – повторил я тверже, – дело в том, что и вчера, и сегодня она приходила к тебе сразу после меня.
Рожа у Боба вытянулась.
– Врешь! – сказал он.
– Да нет, Боб, я не вру, – сказал я и вдруг заплакал пьяными слезами, – не вру. Она трахалась со мной и вчера, и сегодня. И я думал, только со мной… Я думал… – Я не смог продолжать, захлебнувшись слезами. Все-таки много я выпил. И Боб сразу поверил мне. И сразу как-то сник.
– А я-то решил, девчонка в меня влюбилась, – сказал он. – Я-то в нее точно влюбился.
– Я тоже, – признался я, успокаиваясь.
– Но я как раз не думал, что она только со мной трахается, – заметил Боб, – я думал, еще и с Петруччио. По какой-то необходимости.
– А я решил, что она – его младшая сестренка…
– Слушай! А похоже! – встрепенулся Боб. – Он ее днем от нас бережет, а ночью она тайком сбегает и с нами трахается!
Похоже, эта мысль успокоила его. Сперва он считал, что Ева спит не только с ним, но и с Петруччио, теперь место Петруччио занял я, но, в принципе, ничего не изменилось… Однако я уже начал кое о чем догадываться.
– Только с нами двумя? – спросил я, невесело усмехнувшись. Боб наморщил лоб, а потом шлепнул по нему ладошкой:
– Ах, ты, сучка маленькая! – заорал он озаренно. – Ах, нимфоманка! – А эту фразу он выкрикнул уже почти весело. Толстокожее он, все-таки, животное. – Давай-ка, Чучу позвоним! Дом! – крикнул он, но тут же вновь хлопнул себя по лбу. – Я ж отключил его!
– Она попросила? – уточнил я, прекрасно зная ответ.
– Она.
– Меня тоже. Завести его обратно можно, позвонив на reception по обычному древнему телефону, он тут есть.
– Знаю, – кивнул Боб. – Но я ведь могу и сразу Чучу позвонить.
Я пожал плечами. Вообще-то мне не нравится разговаривать с человеком, не видя его, но ведь люди так сто лет разговаривали, даже больше. Так что это не принципиально.
Боб тем временем притащил трубу.
– Тут все просто, – сказал он, разглядывая какую-то карточку. – Набирать надо сначала номер этажа, потом номер комнаты. В какой он живет?
– В сорок пятой.
– Значит, шестнадцать-сорок пять… Та-ак… Алло! Привет! Ева не у тебя?! Нет, но была? – Боб прикрыл ладошкой микрофон, чтобы слышал только я. – Знаешь, как он это гордо заявил? Типа, «я не стыжусь своего большого и светлого чувства». – Он отнял руку от трубки. – Дуй ко мне! – скомандовал он. – Да нет, бить не буду. К тому же я тут не один… Да мне-то какое дело, женись, если хочется!.. Давай, давай, пошевеливайся, тут для тебя сюрприз есть!