– Видимо, дрыхнет. Или уже похмеляется, – вздохнула. – Я за банкиром следить с соседкой приезжала.
– Ладно, Смирнова, давай дверью займемся. Теперь мне все понятно, почему это женщина в такой ситуации присутствия духа не потеряла и замок сама открыла.
Внизу под лестницей опять заворочался Николя.
– Эй ты там, ничего не сломал? – крикнул ему Балаев.
– Нет вроде бы, – ответил Николя. – Но нельзя же так пугать людей! – Он помолчал и спросил: – А это в самом деле отрубленная голова?
Я пояснила, что это.
– Кстати, а зачем она тебе? – поинтересовался Балаев.
– Мы с соседкой сюда инкогнито пробирались. А голова нами уже была опробована… в других ситуациях. Срабатывает обычно так же, как вот с Николя.
Тот тем временем снова поднялся по лестнице, я вручила ему сумку, куда он сунул нос с большим интересом и ощупал голову со всех сторон. Мы с Балаевым занимались дверью. Балаев пояснил, что открывается она с каким-то странным шипением и грохотом. Я поняла, что именно его слышала наверху.
– Наверное, тут какой-то хитрый механизм. Сейчас же много умельцев, – заметил Балаев.
– Эта дверь была сделана в прошлом веке. То есть позапрошлом. Нет, пожалуй, прошлом… – залепетал Николя.
– Что? Что? Что? – прошипел Балаев. – Ну-ка колись, неверный!
– Это ваш прадедушка делал? – спросила я у Николя.
– Да, мадемуазель. Да. Мой прадедушка. Он сразу понял, что от большевиков будут неприятности. Только и представить не мог, что такие большие… И велел крепостным сделать механизм. Вы же знаете, по крайней мере, из книг, сколько было талантливых людей среди крепостных. И мужики сделали ему этот подвал…
– Не могли хотя бы настилы положить, чтобы спать было не так холодно! – рявкнул Балаев.
– Кто же думал, что вам тут спать придется? – подала голос я. – Да и доски бы за столько лет вполне могли сгнить. А зачем ваш прадедушка делал клетки? Чтобы держать в них провинившихся крепостных?
– Прадедушка не делал никаких клеток! И вы разве не сами замки открывали? Они же современные. Это все Глинских…
– Но почему твой прадед не поставил тут хотя бы раскладушку? – не унимался Балаев. – Раскладушка бы не сгнила…
– Какие раскладушки? Кстати, ящики не сгнили, – подал голос Николя. – Вы их недавно освещали, мадемуазель. Мой дед – к сожалению, я не застал прадеда в живых – говорил, что сундуки обработаны специальным составом. Они не должны сгнить. Это не современное барахло.
Балаев предложил пойти взглянуть на ящики. Он считал, что эту дверь с хитрым механизмом нам изнутри не открыть. Я заметила, что Николя должен знать, как это сделать – раз уже он приехал сюда, руководствуясь советами предков.
– Изнутри ее не открыть, мадемуазель, – вздохнул Николя.
– То есть как? – поразился Балаев.
– Она открывается только снаружи, Сережа, – вздохнул Николя. – Тут никто не собирался пересиживать революцию. Или бомбежку. Погреб делали, чтобы прятать наши семейные богатства. И чтобы воры остались тут, в подземелье если вдруг случайно сюда проникнут. Но банкир почему-то не остался… Может, сломалось что-то в механизме. Или он оказался слишком хитер… В общем, мой прадед спрятал тут то, что не смог вывезти. Чтобы потом приехать и забрать то, что по праву принадлежит им. Теперь мне, как Беловозову-Шумскому.
– А у вас эта фамилия? – поинтересовалась я.
– Нет, только Шумской. Мой отец решил избавиться от одной части. Но я – наследник всего, что тут хранится.
– Шиш тебе, – сказал Балаев и взял меня за руку. Фонарик оставался у него, и он им освещал дорогу. – Пошли-ка, Юля Смирнова, взглянем на богатства Беловозовых-Шумских. Тем более раз ты без оператора.
– Послушайте, месье Сережа, мадемуазель Юля! Я, конечно, готов с вами немного поделиться…
– Ты представляешь, Юля, он все время, пока мы в клетке сидели, молчал про богатства! Про то, что лежит тут, в погребе. Или должно лежать, если банкирская сволочь все не распродала и не перетащила к себе наверх.
Я поинтересовалась, что Николя говорил Балаеву. Как он объяснял свое появление в подземелье?
– Интересом к антиквариату. У нас с нынешним хозяином тоже возникли разногласия на этой почве. В смысле с Глинских. А ты, Николя, запомни: сам ты ничего из богатств прадедушки из России не вывезешь. Ни официально, ни неофициально. Тут каналы нужны. Давно проверенные и апробированные. А одиночек всех сдают. Знакомым Юли Смирновой надо же показать, как они контрабандистов ловят. Юля потом репортаж делает об их самоотверженной работе. А крупные дельцы как возили, так и возят, и дальше возить будут. Правда, Юля?
– Правда, – вынуждена была признать я.
– Но у меня есть список… – открыл рот Николя.
Балаев сказал ему, куда его засунуть, потом передумал и велел:
– Дай сюда. Сразу и проверим.
– У меня его нет с собой!
– Где он?
– На квартире, которую я снимал.
Тут я вспомнила, как органы пытались выяснить путь проникновения Николя в Россию и место, где он тут обосновался, и поинтересовалась ими. Николя долго вздыхал.
– По поддельным документам, что ли, приехал? – хмыкнул Балаев, который вручил фонарик мне, а сам стащил верхний сундук на землю. – И думал вывезти отсюда все это добро? – Балаев широким жестом обвел подземелье. – Ну и дурак же ты, Николя.
Француз заявил, что приехал на рекогносцировку. Балаев ругнулся себе под нос. Открыл сундук. В нем лежали старые платья. Балаев вытащил одно, плюнул, опустил назад, порылся в сундуке и опустил крышку.
Я невольно вспомнила, как несколько лет назад ходила в Эрмитаж на выставку платьев Екатерины Великой. Ведь во всех романах, посвященных нашим царям, описываются роскошные наряды, в которых щеголяли дамы. Я предвкушала удовольствие. Однако была разочарована. Если драгоценности хранятся веками, то ткань выцветает, «стареет», если так можно выразиться. Наряды показались мне блеклыми. Чем-то они напомнили мне оставшиеся от бабушки платья. Я живу в квартире, которую мне завещала тетка. Раньше они жили с бабушкой, и тетка оставила все ее вещи. А когда я разбирала шкафы уже после смерти тетки, увидела одежду двадцатых и тридцатых годов. Бабушка одета в эти платья на сохранившихся фотографиях. Но они по большей части оказались непригодными к носке и даже перелицовке. Ткань «состарилась», кое-где ее поела моль.
То же самое произошло и с нарядами графини Беловозовой-Шумской, покинувшей Россию перед революцией. Она-то явно надеялась вернуться и снова щеголять в своих роскошных туалетах. Тогда роскошных. Вывезти их не могла. Я подумала, сколько же сундуков приходилось таскать за собой господам во время путешествия. Ведь эти платья занимали не в пример больше места, чем наша современная одежда.
Балаев тем временем рявкнул на Николя, чтобы помог ему стаскивать сундуки и открывать их.
– Платья прабабушки можешь забирать себе, – хмыкал Балаев. – Ну и барахла было у бабы. Как у наших. И все им мало.
Я опять обратилась с вопросом к Николя. Где он остановился в Питере? Про поддельные документы подробнее не выясняла. Меня это не интересовало.
Николя снял квартиру. Опять же на чужое имя – своего двоюродного брата (по документам которого приехал). Который тоже претендует на прабабушкино наследство. В следующий раз они планировали приехать в Россию уже вдвоем.
– А звонили откуда? – не унималась я.
– В смысле?
Я сказала про квартиру студента-медика. Николя мялся. Потом признался, что в целях конспирации перебирался по общему балкону в соседнюю пустующую квартиру.
– Ну просто иностранный шпион, – хмыкнул Балаев.
– Давайте обговорим проценты, месье Сережа, – обратился Николя к Балаеву.
– А, уже другую песню завел, – хмыкнул Балаев, добравшийся до картин, которые быстро просматривал опытным глазом и составлял назад.
– Если вы, месье Сережа, готовы взять на себя решение вопроса по перевозу во Францию наследства, по праву принадлежащего семье Беловозовых-Шумских, законным представителем которых я являюсь…
– Ты эти речи оставь для кого-нибудь другого, – перебил Балаев. – Десять процентов получишь.
Николя аж задохнулся от возмущения.
– Это я вам могу дать десять процентов за…
– Ты можешь подать на меня в суд, – расхохотался Балаев. – И на банкира Глинских можешь подать.
– А вы будете? – вдруг спросил Николя. – Месье Сережа? Мадемуазель Юля?
Не сговариваясь, мы с Балаевым расхохотались.
– Юля, ты будешь на банкира в суд подавать? – спросил Балаев у меня.
– Нет.
– А что будешь делать? – спросил заинтересованно.
– Да вот думаю, в органы идти – естественно, к своим знакомым, или к крестному отцу Ивану Захаровичу. Признаться, склоняюсь к последнему варианту. Если Иван Захарович одновременно окажет содействие в препровождении Глинских в «Кресты».
– Для него можно и другие интересные места подобрать. Знаешь ведь, что у нас принято держать русских рабов? Ну, положено так по рангу. Мне они, например, не нужны. Но положено. Я готов взять банкира.
– Буду очень рада, – призналась я. – А вы его в яму посадите?
– Можно и в яму, – кивнул Балаев, добравшийся до ящика с подсвечниками, которые, как я видела, заинтересовали его больше, чем все, что он видел до этого. – Приедешь ко мне в гости на банкира помочиться? Ах да, ты же женщина… Тебе будет неудобно в яму мочиться на банкира.
– Ничего, потерплю неудобства ради такого дела.
Балаев опять расхохотался.
– Господа, – обратилась я к Николя, погрузившемуся в угрюмое молчание, и Балаеву, активно исследовавшему богатства графов Беловозовых-Шумских, на которые он явно вознамерился наложить лапу.
– Ну, чего надумала?
– Вам не кажется, что мы делим шкуру неубитого медведя?
– Какого медведя? – спросил Николя. – Прадед никогда не увлекался охотой. Шкур тут нет.
Я пояснила Николя про такое выражение в русском языке. Обращаясь к Балаеву, сказала, что для начала – пока фонарик еще горит – нам нужно обследовать подземелье на предмет другого выхода.