По Малороссии дид (дидунь, старец) ходит. Во всякую он хату заходит без спросу, когда в ней и нет никого. Берет, что ему попало на глаза, и уходит. Вернется ужо жинка с поля, оглядится, заметит пропажу, скажет: «Певне тут дид був» – и положит на дверь засов от дида. Имеет дед право входить, да и умел во зло употребить доверие, родившееся от старого и доброго обычая.
Умели в Малороссии деды-жебраки выделить артели слепых, которых и зовут «лирниками»: играют на лире и поют Божественные песни. Без лиры они и в народ не ходят и для этого самые молодые, чтобы иметь право называться дедом, отпускают бороду вопреки общим народным обычаям.
Входя в дом, двери которого для них всегда открыты, чтобы сразу признали, они запевают молитву «Отче наш». А затем так же, как тихвинские и олонецкие калики, повертывают на веселое и смешное – по желанию девчат и на плясовую и скоромную – по требованию насмешливой молодежи, пока не закричит какой-нибудь шутник:
– Дидуня, пип иде!
Перейдем в Белоруссию, столь же древнюю и неподвижную.
Здесь певцы духовных стихов по образу жизни называются волочебниками и, сообразно занятиям, лалынщиками и ходят всегда артелями человек в 8–10 и более, с дудой и скрипкой[16].
«Под дуду не пойду, под скрипцу не хочу, под жалейку помаленьку», – шутливо говорят в тех странах эти нужные люди, которые затем и берут с собой сопелку, что также приходится им петь веселые и загульные песни по заказу. Собственно, надо петь духовные и следует видеть в том религиозную обязанность и святое дело.
И здесь певцы, исполняя обет, священнодействуют. Подходя к избе, становятся под окнами полукружьем; впереди и в середине мужик средних лет – «починальщик» с дудой. Боковые «подхватники» поют, а во время припевка хлопают в ладоши.
Не гуси летят, не лебеди, —
заводит починальник.
Христос воскрес на весь свет, —
вторят голосами и хлопают ладонями помощники.
Идут, бредут волочебники,
Волочебники, полуночники,
Челом здоров, хозяинушка!
Чи спишь-ляжишь, чи споциваешь?
Коли жь ты спишь, то Бог с тобой!
Коли жь не спишь, говори ты с нам!
Не хошь говорить, хадзи ты с нам!
Хадзи ты с нам с волочебничкам,
С волочебникам, со полуночникам,
По темной ноци грязи толоци,
Собак дразнить, людей смешить,
Не хошь хадзиц, дари жь ты нас[17].
Подарки выговариваются: «Починальщику яичек, да денег, да горелки; помощникам сыр на тарелке; мехоноше (заднему сборщику подаяний) пирог с ношу; дударини хоть солонины – дуду помазать, струны погладзить, чтобы играла, не залегала. А за то, хозяинушко, живи здорово, живи богато! Дай тебе Боже пиво варить, сынов женить, горилку гнать, дочек отдавать!»
Жертва обязательно передается из каждого окна, и всегда в приметно достаточном количестве. Где крепко спят, там громко стучат и укоряют. Где упираются по бедности или по неохоте, там опять певцы становятся в круг и поют ругательный стих, припасенный на такой случай.
Такова обязательность пения и такова сила в появлении волочебников, что если поют они в то время, когда на дворе тихо, нет дождя, ночь ясная и звездистая, – значит весь год будет урожайный и в особенности хорошо яровым посевам. Очень худо, если поют певцы в дождливую и сырую погоду: волочебники того не разбирают и неустанно поют, чтобы обязательно обойти всех. В Витебской губернии не лишают такой чести даже издавна поселившихся там великороссов-раскольников: посещают и этих. Дележ сбора производится не без ссор и драк, но всем поровну – часть для дому, другая половина – в шинок.
Если мы вернемся в Великороссию, то едва ли найдем что-нибудь особенное, что можно добавить к рассказу. Не за большим приходится возвращаться.
Нижегородские промышленные мужики доморощенным опытом дошли до того, что приладили способности слепцов к железному производству тянуть проволоку. Да верно говорят и убедительно доказывают, что промысел этот без внимания и поддержки стал упадать с каждым годом все больше и скорее, отпуская и своих обученных слепых на нижегородские ярмарочные площадки и под утлые стены сползающего к воде с волжской горы Печерского монастыря.
Городская филантропия завела институт для избранных петербургских слепых и выучила читать и считать по выпуклым знакам да, конечно, согласно и хором играть пьесы итальянской и немецкой музыки, что доставляет удовольствие, возбуждает общее удивление и вызывает достойную и приличную похвалу руководителям. Концерты слепые дают, в газетах пишут об этом и печатают полные и обстоятельные годовые отчеты.
Многие тысячи слепых продолжают бродить по всему обширному лицу земли русского царства. Не сговариваясь между собой, но по ходу вещей и силой обстоятельств они разделили всю Русь на участки, поставив в центре бойкие места народных сходбищ. Тяготея к ним десятками промысловых артелей, они друг с другом не путаются, и взаимно одна артель другой не мешает, все дружно прокармливаются около полуголодного крестьянского люда, обогреваются кое-как под пошатнувшейся и разметанной кровлей и на разные тоскливые голоса распевают вековечную песню:
Тебе, свету, слава и держава,
Олексию, Божью человеку.
Ему славы поем, именем зовем:
Славен Бог, да и прославися!
Велико Имя, да и Господне!
Господнее по всей земли,
По всей земли – вселенные!..
И во веки веков. Аминь.
Часть IVБогомолы и богомольцы
Посвящается памяти друга,
Петра Петровича Гагарина
Знают и чудотворцы, что мы
не богомольцы.
Глава I
Невыносимо жаркий полдень сухого лета. Под отвесными прямыми лучами горячего солнца, казалось, все припеклось, приникло и изомлело.
Едва шевеля усталыми ногами, лениво тянулись по тропинкам открытого поля толпы богомольцев, сторонясь от пыльного полотна проездной и торговой дороги.
– Хоть бы маленького дождичка! – было у всех в мыслях и в молитвах.
– Хоть бы пыль-то маленько прибил! – вырывалось у путников на словах, на взаимное развлечение и утешение.
– И сколь велика эта жарынь: ребро за ребро задевать стало! – слышался в подтверждение отчаянный третий голос.
На открытом поле солнышко хозяйничало во всю силу и не в людскую мощь и меру. К зимним палящим морозам русские люди привыкли и выучились притерпливаться – палящий летний зной невыносим и раздражает. Подвергаться его влиянию несколько дней кряду в дороге – у богомольцев считается подвигом; пережидать его и испытывать – у деревенских хозяев полагается великим несчастием, Божеским наказанием. По этой причине подорожные толпы густы и разнообразны; есть отсталые, но нет убылых. Встречных решительно не видать никого. Все движутся в одном направлении и под одним тяжелым гнетом горячего летнего полудня.
Истома во всем; даже деревушка, которая высыпалась навстречу путникам, совершенно вымерла и не давала никаких признаков деловой обыденной жизни. Безмолвно стояли обоими порядками избы, расступившиеся далеко по сторонам и опроставшие в середине широкую улицу под бойкую проезжую дорогу. Не только не слыхать собачьего лая, но не видно было и самих собак, которые, конечно, вместе со всеми живыми хоронятся в тени, ищут там прохлады и, не находя ее, впадают в молчаливую и сонливую меланхолию.
Не лучше путникам и за деревней, когда дорога разбилась на объезды, перекрестки и опять тянулась полем. По-прежнему видно было, как это поле, засеянное направо яровым, налево озимым хлебом, покато склонялось во все видимые стороны. В одном месте оно сливалось с паром и чернело, а прямо примыкало к синевшему вдалеке хвойному лесу.
На полотне дороги толстым пушистым слоем лежала сухая пыль, от которой попадавшие на наезженную дорогу лошади сфыркивали, неистово встряхивались и крутили головами. Из-под налетов пыли не видать было травы, а взметенная лошадиными ногами эта пыль клубилась густыми непроглядными облаками и залепляла все, что хочет жить и должно дышать.
Сплошной полосой этих пыльных облаков ярко и отчетливо обозначалась кривая дорога, тянувшаяся среди поломанных изгородей, между пожелтелыми полосами озимого хлеба – к лесу, прихотливыми коленами, поворотами и углами. Кажется, и не осилить ее, судя по досадным и ненужным изгибам, среди которых нет ни одного прямика.
На всем видимом один сплошной серый цвет, и самый воздух около дороги казался набитым той же серой пылью.
Опять одно у всех на уме и на словах.
– Здорово зноит! – облитый горячим потом и утираясь запыленным рукавом, замечает один.
– Больно уж марить стало! – поддерживал сосед, попадая веревочными лаптишками в мягкую кучу пыли, причем разбрасывал ее фонтанами по тропинке.
В самом деле марит: все изнемогло на солнечном припеке, и земля накалилась так, что нижний воздух пламенеет и струится. Через это начинает все играть в глазах, перемежаться и вздрагивать: и несрубленная, уцелевшая среди поля березка, и сенной сарай на лугу, и остожья сена временами и неясно появляются, мотаясь взад и вперед.
Душно. Обильный пот и непривычная слабость одолевают. Даже пташки задумались.
– Целую реку теперь выпил бы!
– Сухмень – погодка!
– Такая-то важная!
– Земля теперь про себя запас пьет; сказывают, от того и родники оскудевают.
– А ты бы лучше не поминал теперь про воду-то: без нее с души тянет!
– Бодрись, православные! Не сетуйте, не гневите угодников Божиих! – подкреплял их поучающим тоном тонкий фальцет обогнавшего молодца с длинным посохом в руках, длинными волосами, прикрытыми шапкой вроде скуфьи, и в том вековечном длиннополом подряснике, подпоясанном широким кожаным ремнем, который усвоен всеми присяжными богомольцами.