На спине его мелькнула кожаная сума вроде солдатского ранца, укрепленная сходящимися на груди крестом кожаными ремнями, и под нею какой-то сверток в клеенке. Тощее, изможденное лицо успело еще раз оглянуться на разговорщиков, но привычные ноги, обутые в кожаные сапоги, торопили его вперед по пыльной тропинке и наталкивали на новую толпу и на те же разговоры:
– Здесь не напьешься: вон как поле-то долго тянется! А где тут на реку попадешь? Ее и знаку нет. Ты, бабонька, в избу на деревне-то торкалась: пить, поди, просила. Что тебе сказывали там?
– Дай, слышь, грош… Да приходи, мол, ты, алчный человек, в наши места – мы тебя всего водой окатим и домой унести дадим.
– Тако дело, бабынька, тако празднично дело. За питье деньги стали просить – значит угодники близко. Подмонастырщина живет. Тем здесь торгуют. Всякий норовит около богомольца поживиться, и того дела он ждет круглый год.
– Он так про себя и думает: молиться ты идешь – значит денег, сколько ни на есть, имеешь при себе в кошеле.
– Погляди-ка, что еще дальше увидишь!
– Скоро ли, родители, до батюшки-то, до угодника-то дойдем? – слышался усталый и отчаянный женский голос.
– А ты, богомолица, как идешь-то: обещанием или принуждением? – подхватил вопросом, догнавший вторую толпу, присяжный богомолец с длинными волосами и кожаной калигой.
– Идешь по обету – так и терпи. Угодник это любит. Может, он и сушь-то такую умолил, чтобы тебя испытать.
– Грешные мы, а моченьки моей нету!
– Призови угодника Божия на помощь!
– Ой, не толкуй-ко ты, долговолосый! И говорить-то теперь тошнехонько! На ногах точно гири какие.
– То и хорошо: то и во спасенье!
И долговолосый круто забирал ногами вперед, наталкиваясь на новых и слыша все то же.
– Вот поле-то пройдем – лес начнется. Только бы до лесу-то добраться, – говорили одни.
– А там у них луга – это опять монастырщина. Часовенька будет, а там опять лес станет, а за лесом-то за тем он и обозначится, – утешали себя и других ближние и бывалые.
– Тошнехонько. Силушки нету!
– Вы не из мещанок ли будете?
– Дворовые были.
– Так я вас и понимал. Непривычны. Присели бы?
– Пробовала: насилу потом размялась.
– За это еще благодарите Бога – значит сила есть, а то ноги-то и совсем не пойдут. Переобулись бы – помогает, – советовал тот, который шел совсем босиком, а городские сапоги на веревочке перекинул через левое плечо.
Во всю дорогу отличался он терпеливостью и веселостью, обращал на себя общее внимание и всем нравился. Прозвали его «шустрым» и поняли в нем того весельчака, который шутками и остротами оживляет товарищество и составляет неизбежное и дорогое лицо во всякой артели, где бы она на Святой Руси ни собиралась, для какого бы промысла и ремесла ни плотилась и при каких бы условиях ни создалась. Без этого веселого человека и толпа богомольцев не могла обойтись.
– В монастыре квас выставляют даром, – поддерживал он.
– Да можно ли пить-то его? – спрашивал робкий, тихий голос всеми обижаемой бабы.
– Усердие есть – можно и голову мочить, – подтрунивал в ответ весельчак.
– В монастыре отдохнете: там женский пол почитают и ублажают. Чего пожелаете – всего довольно. И кормят.
– Ой, не грешите-тко!
– Хоть раздевайся, а легче нет! – крикливо вздыхал новый, медленно переплетая ногами вслед за другими приближавшимися уже к лесу.
Глава II
Вот и лес – монастырский бор, с желаемой прохладой. Летучая пыль сменилась под ногами зыбучим песком. Густо обступили дорогу со всех сторон ели и сосны дружной беспримесной семьей; ели, уставив свои далеко распростертые корни, точно церковные подсвечники. Словно они приладились здесь затем только, чтобы постоять для украшения и ради компании, а налетит лихая буря – они прежде других свалятся. Солидно укрепились сосны, глубоко проникнув своими корнями в почву, особенно главным стержневым корнем, и, как будто хвастаясь перед соседями, выбирают в бору самые светлые места, кучатся на полянах и лезут, опережая рост елей, далеко ввысь, с просмолившейся насквозь древесиной, нелегко поддающейся топору и пиле. Успели их догнать и перегнать ростом только лиственницы – редкое дерево, всегда заставляющее удивляться и любоваться собой там, где оно уцелело, однако в небольших насаждениях и вразброс между другими.
Среди крепкого подбодряющего смолистого запаха приятно отдохнуть и освежиться дыханием и впечатлениями. Солнышко не везде проникает. Бурелом и густо накиданный валежник успели сохранить достаточно влаги, отзывающейся затхлой сыростью около тех мест, где залегла мшина – мягкая как пух и задерживающая шаги.
Здесь нетвердые на ногах ели успели свалиться, взрыть при падении почву и приподнять ее корнями ровно настолько, чтобы хорошо было зимой приладить на этом месте медведю берлогу.
Вот и согнутый в дугу и свороченный на сторону еловый и сосновый жердняк со сплетенными и спутанными вершинами. Значит, погостил на них около полугода снег и одни верхушки надломил, другие совсем оторвал и сбросил вниз в неодолимую валежную кучу.
Вот и целая неоглядная сосновая роща, холенная по завету угодников и сбереженная; многие сосны помнят основание монастыря и доживают теперь до половины третьей сотни лет. Словом, все для приглядевшихся глаз на своем назначенном месте, и нечем интересоваться; и в этом бору то же спокойное и вечное однообразие, умеющее располагать к спокойствию душевному и быстро переносить в задумчивость. Из этой рощи, говорит предание, рубили угодники те бревна, из которых строили и свою малую келью, и первую малую церковь, до сих пор сохранившуюся.
Среди осыпавшейся густым слоем нетленной хвои, образовавшей скользкую, как паркет, поляну, режется дорога, поддерживаемая колеями проезжих телег и размывными рытвинами от дождей и талого весеннего снега. Тут, у дороги, на проезжем месте, по просеке и на ветру, хвоя уступает и лежит тонким слоем, обнаруживая те площадки, которые невольно срывают замечания:
– Скоро тут гриб завяжется.
– Боровой красный рыжик; ядреный, налитый соком, что человечья кровь, красным. В посоле такой рыжик долго держится и не киснет; станешь его есть – хрустит на зубах. Такой-то и брать весело…
– И сильный: дерет землю и роет хвою и, когда выходит из-под земли, эту самую хвою выносит на шляпке.
– Монастырь здесь набирает гриб многими десятками ушатов на всю зиму, а на стороне грибов не прикупает: хватает своих. Еще и владыке посылает отварных бутылочных, мелконьких, чуть не с булавочную головку.
Поползла дорога под гору, разрытая более глубокими колеями и канавами, на дождливое время скользкая и головоломная; троечники и почта тормозят здесь колеса. Под горой дорога тянется лугом.
На повороте, вправо, стоит часовня и два монаха сидят за сбором. Здесь все кучки богомольцев останавливаются.
Часовня укрывает родник с холодной ключевой водой, обильно скапливаемой в широком срубе.
Один монах надевает ризу и служит молебен угоднику, образ которого среди других находится на видном месте. В углу часовни, в деревянном киоте, помещается во весь рост изваяние из дерева Параскевы Пятницы в старых и подержанных шелковых ризах. Лик святой мученицы – очень древнего и грубого дела и в темном углу с трудом распознается.
– Когда пришел в эту страну угодник, сказывает его житие, на этом месте собирались жители совершать свои поганые требища и идоложертвенные игрища гудением, скаканием, плясанием и всякими богомерзкими действиями. Отсюда женихи умыкали невест и тем порождали семейные междоусобия и кровопролитные побоища. Поселившийся вблизи Божий угодник водрузил здесь крест, освятил воду, которой дотоле приписывалась волшебная сила, исходящая из злого и поганого духа, обитавшего в этой воде. Рассерженные жители изгнали за то святого человека, и когда он по малом времени возвратился сюда, то поселился уже в некотором расстоянии, но все-таки достиг того, что стало то место свято, а те люди уверовали в единого Бога.
– Здесь святой жезлом своим разбил идола Ваала, – толковал по-своему богомольцам монах.
– Здесь же извел он источник, которым попалил огненную жертву.
– А где же посох?
– Черемуховый посох долгое время сохранялся в обители, но ныне взят и унесен, говорят, вместе с чудотворной иконой, писанной самим преподобным, в Москву. Туда, говорят, свозили некогда все, что в каждой русской области было свято и чтимо всеми.
Если святой вызвал из земли источник, давно уже объяснил себе и решил окрестный народ, значит ему надо молиться от засухи, чтобы дождя умолил православному люду. А если ему надо молиться о дожде, то волен он и силен остановить проливные – значит надо молиться ему и о сухой погоде, о вёдре.
С какой жадностью пьют странники холодную и чистую воду, с такою же охотой и готовностью кладут на столик все, что могут: городские – медные и серебряные деньги; деревенские – холст, нитки, пряденую овечью шерсть, домотканое сукно и т. д. Деньги, впрочем, бросают на дно источника. Грязью со дна мажут глаза, которые у редкого не болят, а на этот раз у всех гноятся от пыли: вода почитается святой и целебной от всех болезней, наружных и внутренних.
Уже когда толпы богомольцев перестанут приливать и все пройдут в монастырь, сборщики-монахи прилаженной на длинной палке сеткой станут доставать, как из садка рыбу, брошенные монеты, отчетливо видимые в светлой, как хрусталь, родниковой воде.
Теперь толпы богомольцев все прибывают и длинными вереницами тянутся по всему обширному всполью и по низменности, усаженной на одном краю веселой березовой рощей, за которой открываются огромные луга, уставленные неисчислимым множеством стогов сена, стоящих группами и в одиночку.
Луга оказались поемными, они привели к широкой реке, на берегу которой – часовня и перевоз.
Думали, что за перевоз надо платить. Бывальцы сказали, что в монастырь монахи перевозят даром. Думали, что часовню можно пройти мимо, с легкой молитвой и попутным крестом. Оказалось, что и у этой часовни сборщики кланяются и рассказывают: