– Чтобы не тонул, надо бы тебе было молиться Николаю Чудотворцу. А случился тот грех да напали на тебя беспокойства смертные, велят молиться священномученику Садофу, великомученице Варваре, священномученику Харлампию. И Онуфрий Великий помогает: купила бы икону его – борода жгутом до полу пишется.
– Что мне со своим пьяницей-то делать? – спрашивала другая. – Последнюю шубейку в кабак снес. «Голову твою сорву, – говорит, – и ту в кабак унесу». И свинью доила – поила его молоком. И лягушку целые сутки настаивала в вине в теплом месте. Разбухла та лягушка в мужичью шапку, а он выпил и еще пуще блажить стал. Помоги, не к кому, как к тебе!
– Указано молиться от винного запойства мученику Вонифатию, а не то Моисею Мурину. Да ты спервоначалу одному: он не поможет, молись другому. Да ты с верой, да со свечой, да с молебном, а того лучше – на день памяти, когда им, угодникам, память бывает.
– Пришел, родимушка моя… – плакалась третья, остерегаясь Аннушки, и нашептывала Фекле Васильевне на ушко:
– Сошел проклятой-от мой из Питера и солдатку, слышь, гулящую оттуда привел с собой. Что мне делать? Поселил у криворотого пса – знахарки. Ходила я, хотела бельма ей выбрать, не смогла выследить, не выходит она за ворота.
– Молись, девонька! Не зельем, не снадобьем Бог пособляет – молитовкой.
– Пробовала Тифинской свечку ставить и «Неопалимой купине» кланялась.
– Тифинской о здравии младенцев молимся, а «Неопалимой купине» от пожара и молнии, о том же и Никите Новгородскому. Молись-ко ты об избавлении мужа от блудные страсти Мартимиану Преподобному, а не то поставь свечку Иоанну Многострадальному либо преподобному Моисею Угрину: вот после Петрова дня четыре недели пройдет, икону его выставят. Не всякой и поп-то разглядеть может («праздниками» зовется), а ты свечу той иконе поставь и помолись. Их на иконе много, а кому сказываешь, тот твою молитву и примет, только бы была она со слезами и сердечным сокрушением. Посиди-ко, я вот тебе почитаю.
Фекла брала из шкафа, наполненного церковными книгами, и читала из Печерского патерика житие Моисея не столько для разумения простой и неграмотной бабы, сколько в расчете на доверчивость, для ее умиления и воздыханий, да и себе на усладу.
Из той же кельи – и добрые примеры. Фекла Васильевна с семи лет жизни не принимала никакой мясной пищи, с семнадцати не удовлетворялась еженедельным постом по средам и пятницам, а прибавила еще один день сухоядения и пощения – начала понедельничать.
Ее уже не занимали те 12 пятниц, пост в которые, по сказанию, обещает разные житейские блага: все пятницы в году для нее были равны и одинаково постные. В этом отношении она с товарками ушла еще дальше: в Великий пост, например, она в эти три заветные постные дня не ела ничего вареного, кроме хлеба всухомятку с сырой морковью или репой.
Если богомолки надумывали причаститься в субботу или воскресенье, то всю предшествующую неделю пробавлялись сухоядением, делая исключение для себя только на случай болезни, и тогда дозволяли себе вареную пищу только на два дня, и то немощи ради.
Эти правила твердо знала даже и Аннушка, и в такой степени, что вопросами в этих случаях «саму» богомольные бабы и не беспокоили. Учила их Аннушка.
– Не пора ли печь жаворонки? – спрашивали бабы в Великом посту, успевшие уже на Средокрестной (четвертой) неделе поесть крестов.
– Считай после Евдокей девятый день, будут Сорок мучеников – вот и жаворонки.
В самом деле, в благочестивой келье было все на своем месте и в свое время: на тябле иконы местночтимых святых и Богоматери вместе с колпачком от мощей Митрофания, пояском с молитвой от соловецких угодников, даже с камушком с реки Иордана, занесенным сюда обогретой и приголубленной паломницей. В этой келье на Первый Спас ели мед, на Второй (Преображение) – яблоки, на день усекновения главы Предтечи не ели ничего круглого (ни репы, ни лука, ни картофеля). В Великий четверг непременно закаливали соль с квасной гущей, чтобы иметь к пасхальным яйцам соль черную, четверговую. На Вознесение пекли из медового теста лесенки и т. д.
На первой неделе поста в пищу шли ржаные сухари с тертым хреном и квасом, круто посоленные до густой пены, – и только на весь день. А то и одна редька-триха, также с солью и пеной, но без сухарей, а с хлебом в ломтях. При этом та или другая из богомолочек замечает вслух:
– Можно ли это кушанье сравнить со скоромью?!
Другая ей вторила:
– Насилу-то, матушка, я дождалась до этих дней. Истосковалась совсем.
Фекла до самого четверга обыкновенно ничего не брала в рот, в четверг разрешала только на сухоядение и опять зарекалась до субботы, так как на этот день и по студийскому, и по афонскому монашескому чину поста не полагается. В субботу богомолочки наедались горяченьким досыта, и так, что на воскресенье либо у той, либо у другой непременно побаливал живот и покалывало в боках. Жаловались при этом обыкновенно все на гречневую кашу с конопляным маслом и квасом.
К Фекле Васильевне и в этих случаях ходили совсем за другим.
– Можно ли, матушка, нынче на Благовещеньев день рыбку-то есть? (Привезли сушеного судака.)
– Аще прилучится на Страстной неделе – не ясти.
– А ну-ка, разумница, как повелишь насчет еды с маслом?
– Я разрешаю себе вареное с маслом только на субботы и воскресенья, дозволяю себе то при моей старости, по уставу и на Госпожин пост.
– Матушка Фекла! Что мне с ребенком делать? И через уголья вспрыскивала: нету сладу, измучил совсем.
– Сходи в церковь – причасти.
– Икону я выменяла, – допрашивала иная, – как освятить али так можно молиться?
– Окропи богоявленской водой, а нет у тебя – ко мне приходи: я тебе сама сделаю. Другой священной водой икон не святят.
И так далее.
К ней шли за советом и в скорбный жизненный час, и при печальной жизни под тяжелой мужниной рукой, за что очень не любили этих богомолок деревенские мужчины. Подтрунивали они над ними и в глаза подсмеивались, налагая на них тем новые испытания, и еще более увеличивали их молчаливым терпением славу и уважение к ним среди деревенского женского пола.
Этот доверчивый и темный народ отдавался влиянию богомолок до возможной крайности и полного поучения.
– Куда, бабыньки, пробираетесь? – спросит одна соседка другую.
– Да вот богомолочки-то наши на келью свою замок повесили, – отвечают бабы, – все три на богомолье в село потянулись. И мы за ними.
– Какой же праздник-от будет?
– А Господь его знает. Они пошли, – знать, и нам надо брести. Им про то знать лучше: они нам и указ.
– Вы бы поспрошали их!..
– Полно-ка, мать, еще прогневаются… Фекла-то, подико-сь, какая лютая на совесть-то. Начнет она тебя гонять: умрешь!
Под влиянием таких богомолок при участии семейных сердобольных баб складываются желания и выговариваются обеты у неизлечимых больных, испытавших все врачебные средства и готовых идти пешком ввиду всяких лишений, и при этом чем дальше, тем лучше.
Здесь влияние богомолок переходит уже и на мужчин.
За богомолками тянутся следом и эти, которые хотят молиться по обещанию и не разбирают скорбных и болезненных случаев от радостных и удачливых дней. Пришли за ними к угоднику и те, которые собрались из дому от простого и безотчетного подражания другим.
– Все пошли к угоднику: зачем же и мы останемся дома? Хоть и нет теперь большой нужды, а все вперед пригодится: может быть, какую беду и наперед отмолим. Все оно как будто лучше.
Так как больше праздники и монастырские богомоления рассчитаны на свободное от работ крестьянское время, то весной, между яровым посевом и обработкой озимого поля, а равно и осенью, по окончании всех полевых работ, толпы богомольцев по обширному пространству русской земли особенно многолюдны, шумны и нарядны.
В самом деле, деревенским русским людям всегда найдется о чем помолиться и попросить.
Глава VIII
Выходила на полях свежая зелень озимей, торопилась березка разорвать почку и завязать новый лист. Звонко заиграли пташки, наступили теплые дни, приближалась весна к Николину дню.
Проснулись утром – на дворе мороз. Свернулся лист на березе в трубку, сморщилась молодая солома на озимях. Захолонуло хозяйское сердце: пришла беда. За какие грехи?
– Касьянов год – тяжелый год, – толковали старухи в успокоение.
– При чем тут Касьян-от?
– При том тут Касьян, что приставлен он на том свете стеречь дьявола, чтобы он лиха людям не делал. Стережет он зорко, не дает ему баловать целых три года. На четвертый год дают Касьяну отдохнуть, вместо него приставляют другого. Этому с непривычки углядеть за дьяволом никак невозможно: на что дьявол ни взглянет – все вянет. Вот взглянул на озими, посмотрел на березку – все познобил. Надо, добрые люди, Богу молиться.
Во всех деревнях сходились к часовням, привозили попов, служили молебны с водосвятием и коленопреклонениями; на душе стало легче.
Наступали теплые дни, и вовремя и в меру перепадали теплые дожди: оделся лес, потому что запоздавшие почкой деревья распустили листву, опередивши березы; вздохнула и озимь, и хотя не обещала соломы, но стала обнадеживать колосом и зерном.
Перемежились дожди, начала затягиваться сухмень, начал задерживаться рост озимых и яровых всходов. Стали жолкнуть и сохнуть травы. Из лесов наносит крепким запахом гари, а там, где весной были болотца, показался дым и сильно чадит. Началась засуха.
Стали ждать лесных пожаров и сгоняли народ рыть канавы и зажигать встречные костры из валежника на старой и густой хвое. Принялись опять Богу молиться; поднимали из сел иконы и обходили луга и поля с хоругвями и со свечами; дождили попы кропилом – что-то будет?
Случается и так. После жаркого дня сухого лета на белесоватой матовой синеве неба растягивались широкие полосы густых облаков и рдели по краям пурпуровыми огнями. Било солнце из облаков этих вверх золотыми лучами, как венец из иконы. Затем облака очень быстро сгущались, исчезал свет, бегали по облаку змейки молнии, ждали громовых раскатов, боялись «разбойничьей ночи». Выгоняли кошек и собак из избы; на священные уголья бросали золу, обрезали себе ногти, чтобы не скрылся в них дьявол. Сейчас Илья-пророк погонит его огненными прутьями и загремит колесницей.