Все толку мало. Громовые раскаты стали встряхивать избы; молния зажгла дерево и убила корову. Вихри, в которых сидят злые духи, рвут крыши. Неудержимые потоки воды размывают поля и луга и низменные из них заваливают невесть где намытым и невесть откуда принесенным песком. Высокие ели валит вихрь вверх комлем. Крупный, в голубиное яйцо, град ломает на полях солому и выколачивает весь хлеб с корнем, забивая в землю оторванные колосья.
Там, где ильинские села и построены в очень давние времена на речных подолах пятницкие часовни над родниками, в особенности собирались густые толпы и, не расходясь, молились целыми днями. К мощам угодников и к чудотворным иконам тянулись православные сотнями, и целыми тысячами скоплялись они там, где приходило время храмовому празднику особо чтимого святого.
На монастырских дворах разбирались кто за чем. Оказывалось за разным: одни о дожде, другие – о вёдре.
– Пытали все пробовать – ничего не помогло.
– Смотрели бы на птицу, на скотину.
– Вороны играют кверху. Белая и рыжая коровы в стаде все впереди; свинья чешется, галки собираются к вечеру гурьбой и кричат. Толкуны комаров и мошки стоят столбом: не бывать дождю.
– У старых людей бы попытали: не болит ли спина, не кипит ли в ушах сера, не залегает ли нос?
– Нет, говорят, все по-старому, все-де икота мучает. Все перепробовали. Вот сюда пришли – не поможет ли? – толковали ближние богомольцы с дальними и с кротостью и терпением отстаивали монастырские службы, из которых поздняя обедня с молебном – самая продолжительная.
Все таковые, весь серый, молчаливый, с затаенной мыслью и скрытым горем, бедный народ наполнял собой церкви на ранних обеднях, с преимущественным обладанием женского пола, среди которых выстаивали службу и присяжные богомолки.
Соборная архиерейская обедня привлекала почти исключительно чистый городской народ в смазанных и личных сапогах, в синих сибирках, в разного покроя пальто: все это либо торговый народ, либо мещане с разночинцами и чиновниками. Все они явились сюда потому, что уж очень близко, очень весело и любопытно, и притом не столько помолиться, сколько поглазеть в полное и продолжительное удовольствие. Они и не скрываются в том, обличая себя разговорами и движениями.
Из женского пола была все одна смешливая и игривая молодежь в красных и ярких цветов ситцах, пришедшая тоже больше поглазеть, чем помолиться: матери будили их к ранним обедням – они не поднялись и не пошли.
Вот одна из таких тараторит, стоя у крыльца при входе на паперть:
– Палку-то в церковь он внес простую – поповскую, а там что-то с ним сделали, по церкви-то понес он другую, с зубьями, золотую, высокую-высокую, а за ним заговорил кто-то, да так-то громко! А там меня повернули к ним затылком, я и не опомнилась, как из дверей-то меня сюда выпихнули. Пойду-ка на базар!
Общее внимание действительно сосредоточивалось на архиерее. Глаза всех напряженно устремлены были на то, как он облачался среди церкви (причем два иподьякона торопливо завязывали ленты и застегивали на боках пуговки), как умывал он руки, ставил в стихарь молодого человека. При этом толпа начинала тесниться и все вставали на цыпочки, бесцеремонно облокачиваясь руками на плечи передних. Особенное произошло движение и выразился усиленный интерес в то время, когда повели от алтаря нового ставленника, который два раза поклонился в пояс, в третий прямо упал архиерею в ноги.
На этот раз в толпе можно даже было слышать вопросы и разговоры:
– Чей такой?
– Гружининского старого дьякона сын. Недавно свадьбу играли.
– Во священники?
– Нет, во диаконы: тех после ставят, этих завсегда прежде.
– Как бы поглядеть?
– А я посторонюсь, посмотрите!
– Стрижет, что ли?
С криком и взвизгами ринулась молящаяся толпа вперед, когда очистилось архиерейское место среди самого торжественного и увлекательного пения «Приидите, и поклонимся», и обнаружила такое же настойчивое и сильное движение назад к дверям и далеко потом, когда раздался из-за аналоя одинокий голос говорившего проповедь.
Ближние потеснились и сгрудились ближе к солее. В задних и средних рядах началась толкотня, раздавались толчки и пинки во все стороны и вырывалась воркотня, упреки и даже сердитая брань.
Проповедник – молодой человек, с гладко выстриженными волосами и в золотном стихаре – крикливым голосом, не владея интонацией, объяснял причины пришествия на землю Спасителя ради нашего спасения.
Подыскивая доказательства во псалмах Давида, в писаниях пророков, он всякий раз выкрикивал свой вопрос, положенный в основание хрий, и на короткое время при этом примолкал. Потрудился он много, блуждая без конца в заповедном круге; казалось, мог бы не кончить до завтра, не щадя усилий для доказательства истины, которая всем давно известна и общепонятна. Вот бы и прямые доказательства перед глазами – полная церковь верующего в то и молящегося Спасу народа. Вот и прямой ответ на существенный ответ проповеди.
– Я ничего не понял, мудрено говорит. Да кто он такой?
– Нашего попа сын, профессор семинарии; видел, отец-от из северных дверей выглядывал все время.
– Так ведь мы-то – не попы и не семинаристы! Как понимать слово его?
– Каково ваше суждение по выводу впечатлений? – допытывал сам проповедник подвернувшегося ему знатока, но получил короткий ответ:
– На старую истину есть некоторые новые доказательства, но многое и упущено.
Архиерей, благословив его после проповеди, тоже ничего не сказал.
Потолковали немножко священники, и похвалили те, у которых дети еще учились в семинарии.
С особенною, впрочем, торопливостью и усердием клались за обедней поклоны, когда отпирались и запирались Царские врата и ширкала по стальному пруту на медных колечках шелковая, яркого цвета завеса. На такой случай, как и на некоторые другие, сколько известно, существует в народе особая молитва, Бог весть откуда взятая и кем завещанная, но всем хорошо знакомая и богомолами усердно повторяемая: «Шаркни, Боже, по душе, по телу, по животу, по жене, по детям, по моему здоровью».
Привычные к церкви, прислушавшиеся к словам, но неграмотные и темные люди придумывают и свои молитвенные возглашения, спохватываясь вовремя от дремоты, чтобы перекрестить рот или спешно выговорить при том случае, когда во время каждения вспыхнет у дьякона в кадиле ладан огненным пламенем:
– Матушка «Неопалимая купина», не опали ты меня!
Кончилась обедня, кончился и соборный молебен.
Под веселый, громкий и продолжительный звон расходились молельщики, всякий по своим местам и делам. Некоторые из них прямо превратились в торговцев и натягивали на железный аршин кумачи и ситцы. Самая большая часть обратилась в ту крикливую базарную толпу, которая неизменно вырастает после молитвы и подле места моления с самых древних языческих времен. И на этот раз и на этом месте оказалось то же, что в самые отдаленные доисторические времена в Ромнах под Ильин день, значительно позднее Коренной, под Курском, и еще ближе к нам, под Макарьевом на желтых водах Волги, и т. д.
В толках и хлопотах о насущных нуждах начинает на базаре слабеть и улетучиваться то бодрое и свежее чувство, которое было возбуждено или подогрето всей обрядовой торжественностью праздника и блеском богослужений.
Очень невдолге начала шипеть гармоника и тринькать балалайка. Еще не кончился и монастырский звон, а уже начали встречаться одиночки, пары и тройки подгулявших мужиков, горланивших песни и пришедших в такое состояние тела и духа, которое невольно вызывало вопросы встречных:
– Где это вы наторопились?
Дольше берегли поселившееся в душе отрадное настроение те из усердных, опытных и умелых, которые привыкли молиться, приучили себя вникать и прислушиваться, – словом, те, которые из богомольцев превратились в монастырских гостей и сидели по кельям до вечерен.
Угощение было неизбежно и производилось с полным радушием и русским гостеприимством, но так скрытно и смирно, что со стороны можно было думать, что служба утомила, и монастырь, исполняя вековечную задачу, погрузился, по обычаю, в свою ежедневную мирную, тихую и однообразную дремоту.
Были даже свои гости и у архиерея.
Глава IX
В серой муарантиковой рясе, в клобуке, очень широко расходившемся кверху, время от времени поправляя панагию и ордена, сидел архиерей на диване перед столом, обставленным с двух сторон креслами, в ожидании гостей.
Когда он отправлялся за платком в карман подрясника и при этом распахивал полу рясы, видно было, что и этот подрясник был также шелковый, голубого цвета материи, подпоясанный широким, шитым шелками и бисером великолепным поясом.
Монастырский настоятель – архимандрит только что успел поднести владыке большую рюмку красного вина и Богородицын свежий хлебец и стоял в ожидании благословения. У открытого окна виднелся стоявший с широкими плечами, круглым животом и высокой грудью протодьякон, тоже весь в шелку и в богатом поясе.
Искоса взглядывал он в окно, под которым тихо и смиренно прохаживался монах, словно обронил что и теперь ищет. Едва скрывая улыбку, переносил протодьякон взгляд со двора на владыку и переминался ногами и раз даже поперхнулся и крякнул.
Владыка заметил это и понял:
– Протодьякон, что ты тут праздно стоишь? Ступай! Теперь ты мне не надобен.
Встрепенувшись, как бы от полусна, протодьякон быстро и ловко подошел под благословение и, целуя мягкую как пух руку, проворчал басом:
– Приемлю дерзновение попросить святого благословения.
– Ступай, ступай: ждут уже, поди.
Отпустил он и настоятеля, обещавшись позвать его, когда понадобится.
Сам стал принимать гостей и посетителей, заговаривал с ними и старался, сколько возможно, быть любезным хозяином, но не уступал никому своего дивана.
Начало обычное:
– Ныне православным наипаче благопотребна и благовременна молитва: очень горячее лето, все горит. Оттого, полагаю, столь велико стечение народа в обитель, какового я уже не упомню! – сказал он такую фразу, которую в это же самое время, может быть, проговорили с ним в самых отдаленных монастырях и городах не один десяток раз.