Надоели эти молельщицы всем духовным, но не как Христовы невесты, а как истинные «иродиады», которых попы ублажают «страха ради архиерейска», так как эти лживые «магдалины» болтливы и злы на язык.
В качестве святых жен они щекотливы на обиду, капризны и мстительны во всех случаях, когда не усноровят им первым подать крест, забудут вынести просфору и т. д. Мстительность у них прикрыта всегда простодушным желанием пещись о чистоте нравов служителей алтаря. Доносы владыкам на неугодливых попов у них полагаются в разряде благочестивых подвигов и в качестве радения о церкви. В этом отношении они очень опасны и сильны тем своим свойством, что рядом с богомолениями умеют показать благотворения и делать различные, иногда очень щедрые вклады. То и другое, конечно, делают они так, чтобы было всем видно.
Выходят они из церквей тихо и торжественно, опираясь на трости, как ходили, может быть, только древние благочестивые московские царицы на богомолья. Они, эти богомолки, своеручно дают милостыню калекам и нищим. Благотворят сиротам, в особенности девицам, из страстной любви отыскивать им женихов и выдавать их замуж. Любят навещать больных и лечить домашними средствами и непременно боготворят какого-нибудь расслабленного урода, к которому ходят с подаяниями за предсказаниями и для поучений. У странниц, приносящих из Палестины волшебные иерусалимские жезлы и слышавших через отверстие в храме стон грешников в аду, проводят целые дни, слушают вранье и утопают в наслаждении, которое считают благодатным. Словом, ведут они ту жизнь и отличаются такими деяниями, которые всем так хорошо известны, что нет нужды распространяться о них больше.
Не особенным вниманием награждал архиерей и ту, которая затесалась к нему в покои и сидела в креслах против купца-воспеваки.
– Куда обрекли себя, сударыня, ныне на богоугодный подвиг странствования? – спрашивал он ее только для того, чтобы быть любезным и приветливым хозяином. – Многие, сударыня, чрез такие подвиги получают успокоение во грехах. Это один из путей ко спасению. Евфросиния-преподобная Полоцкая причтена к лику святых, – проповедовал владыка, получив ответ.
Он хорошо знал, что богомольная сударыня одного года не может усидеть на одном месте без того, чтобы не предпринять какое-нибудь путешествие на далекое богомолье. Возвращалась она домой лишь затем, чтобы заручиться средствами из доходов по имению, и опять ехала либо в Задонск и Воронеж, либо в Киев и Москву, либо в Саровскую пустынь и Соловки; заезжала и сворачивала с дороги в спопутные и ближние монастыри.
Странствовала она запасливо, ела сладко, искала всяких удобств и гонялась за возможным спокойствием. При этом отличалась барыня несносным для спутников характером: мучила всех претензиями и капризами и даже скора и крута была на брань, а в крепостное время – на щипки и побои.
Вся цель остальной жизни для нее свелась теперь на одно: молиться так, чтоб было нескучно, благотворить так, чтоб не было дорого и давался бы хороший нравственный прирост, а странствовать удобно и весело, и по возможности так, чтобы не требовалось труда и усилий: текла бы молитва по маслу, надежда на спасение не покидала, упреков и сомнений в ханжестве и юродстве не слыхать было, да и самой о них не всходило бы на ум.
Оставлял эту богомолку архиерей и обращался к другим гостям, но озабоченное лицо его, обращавшееся часто к дверям, показывало, что он занят был другими беспокойными мыслями, не дававшими ему возможности сосредоточиться на наличных гостях.
Наконец показалась в дверях сухая, высокая и седая фигура в черном фраке, украшенная двумя звездами, солидно и важно державшая себя при входе. Все сидевшие повскакали с мест. Воспевака-купец поспешил быстро схватить благословение и пролез в дверь, поторапливаясь к певчим, которые осаживали уже вторую четверть с холодными монастырскими огурцами.
При входе нового гостя сам архиерей, видимо, оживился. Он уже ждал его, будучи знаком с Петербурга, когда был там викарием, и видел сегодня в церкви стоявшим у кожаного аналоя и следившим по книге: проверял что или любопытствовал – осталось неизвестным. С соблюдением достоинства и медленно хозяин привстал с дивана и направился навстречу вошедшему. Благословил он его большим охотливым крестом, неохотно дал поцеловать свою руку, заминался и совестился, но поцеловался с гостем в уста и вообще, видимо, воспрянул и сделался добрым, как будто даже и помолодел.
В келью вошел один из тех известных чиновных богомолов, который странствиями своими одновременно прокладывал пути и ко спасению, и к высшим должностям по духовному ведомству.
Епархиальным владыкам рассказывали даже по секрету, что он числился в кандидатах на большую должность в Синоде и, странствуя теперь, уже только доучивается и доглядывает остальное немногое, чтобы стать подлинным светильником, который горит пока под полом, а скоро поставлен будет на высокое место.
Все это твердо знал и наш архиерей. Усаживая чиновного и знаменитого гостя на диван, сам он покусился даже сесть на кресло подле и вообще конфузился и путался.
– Благолепное служение вашего преосвященства перенесло мое воображение в отдаленные времена нашей Русской православной церкви, – начал говорить чиновник тем тоном, который усвоен учителями-классиками, губернаторами, самомнительными чиновниками и прочими ораторами, не по призванию, а по профессии приученными к слушателям и привыкшими слушать самих себя.
Не только у архиерейских посетителей, но и у самого владыки были, что называется, ушки на макушке.
– Под впечатлениями умилительности обрядовой части таинственного литургисания… – продолжал гость и приостановился, спутавшись и забывши то, что он еще не так давно в тех же словах отлил какому-то другому архиерею.
Рядом сидящий с ним понял и подхватил:
– Благодарю Господа, что открылась мне возможность и случай вспомоществовать вам…
Но не то хотел сказать чиновный богомол, а потому и перебил ответ:
– Думалось мне: ветхопещерная церковь. Ветхие крещатые ризы, деревянные сосуды, которые сам же преподобный и вытачивал.
Архиерей понял и промолчал.
– Ночь на молитве, день на работе до пота лица, всем в благообразный пример и в скромно-благолепное поучение. Пред ним малое стадо до слепоты верующих, малоподготовленных. Очами и сердцем приковались они к слабому голосу изможденного трудами и молитвами старца.
Архиерей встрепенулся было, но оратор не переставал:
– Сколь должно быть плодотворно и боговдохновенно то простое служение!
Архиерей совсем уже понял и, как опытный и бывалый в спорах по семинарии, смело пустился в разговор и прибирал возражение о требованиях века, о необходимости образного воздействия и внешних обрядов на младенческие умы…
Да, скажу более: умы, не зараженные притом духом иноверия и безверия.
Хорошо зная, что архипастырь у него в руках, не по силе наибольшего богословского образования, а по житейским случайностям, богомол переменил разговор:
– Простите, владыко святой, я замешкался. Рассматривая иконостас, видел иконы очень древнего пошиба. Есть строгановской школы. Есть одна, видимо, корсунского письма.
Начался тот разговор, который прочие архиерейские посетители не хотели слушать, и, приняв напутное благословение, оставили сановных собеседников вдвоем.
При выходе богомолки богомол еще раз и особенно внушительно искоса взглянул на нее, да так, что взгляд этот не прошел незаметным и для собеседника. Ходили слухи и указывали определенные доказательства, что рядом с духовно-церковным музеем столь же усердно собирал богомол другую коллекцию, которую он решался показывать только избранным и охотникам, что коллекция эта превосходила все до сих пор виданное в этом роде и что стоила она также несколько тысяч рублей. Говорили, что страсть его к женскому полу велика и по мере накопления лет возрастала, что это одна из причин его неугомонных передвижений и скитаний. Знали об этом и в монашеских кельях, в особенности в тех, которые украшаются портретами архиереев, имеют крашенные в шахматы полы, мягкую мебель, мягкие ковры и шитые женскими руками подушки по канве шерстями, шелками и бисером.
По уходе свидетелей разговор собеседников вращался на общих местах, всегда готовых в таких случаях к услугам. Говорили о различных епархиальных архиереях: об одном, удаленном на покой за дурное ведение казначейской части и слишком тяжелые и явные поборы духовенства, и оправдывали его тем доверием, которое сам же он по лености и неосторожности оказывал секретарю консистории, а секретарь был родной архиерейский племянник. Говорили о другом, денежный капитал которого в несколько тысяч не мог казаться поразительным именно потому, что проповеди его имели в продаже громадный успех, и совсем не потому, чтобы он, подобно другим многим, печатные проповеди свои насильно навязывал епархиальному духовенству и библиотекам церквей, а, напротив, очень готовно и любезно благословлял ими всякого, посещающего его скромную ученую келью: при этом даже надписывал автографы. Кончина третьего – явление столь редкое между людьми высшего духовного сана, обыкновенно доживающими до самой глубокой и маститой старости, – также на некоторое время остановила на себе внимание собеседников и послужила предметом для обоюдно интересного разговора.
При этом владыка перебирал и перечислял своих товарищей по духовной академии, а гость изумил подробными сведениями о каждом архиерее, зная и помня прохождение ими различных должностей: ректором такой-то и такой-то семинарии, потом такой-то академии, викарием там-то, епископом здесь, там и в третьей епархии и, наконец, архиепископом в шестом месте. Какой у него орден, на какой пожалована корона – богомолу было известно также в точности и подробности.
При этом один раз ему привелось пожалеть, что у сарского епископа до сих пор только Анна.
Другой раз он мог даже поспорить с собеседником и очень ясно ему доказать, что тот ошибается: либо забыл о пожаловании, либо недосмотрел в списках, что и неудивительно, так как обо всех объявляется разом в одном номере «Сенатских ведомостей».