– Помедлите мало. Время покажет, когда прениям настанет череда. Благоволите, отец благочинный, – не без серьезности и некоторой торжественности говорил отец Корнилий, – благоволите прочесть указ консистории с резолюцией и пометой высокопреосвященнейшего владыки (местный архиерей титуловался архиепископом).
Прочитан был указ, предписывавший дать сведения о состоянии в приходах раскола, с указанием и определением наиболее вредных сект, влияния раскольников на православных и об отношениях их к самому духовенству.
– С подобающей священнической совести откровенностью, – продолжал резкий тенор благочинного чтение указа, – предписывается извествовать о всех вышереченных тлетворных лжеучениях, возомнивших колебать целость матери нашей – православной Христовой церкви.
Помета на полях, надписанная самим владыкой, заключала в себе следующее: «Не леностного равнодушия, но отечески пастырского тщания ожидаю от служителей храма в сем деле, в коем едва ли благовременно будет творить дело Господне с небрежением».
Когда благочинный кончил, все привстали и подошли смотреть на указ не из желания удостовериться в подлинности его, а из любопытства полюбоваться на архиерейский почерк: не отразилось ли на нем гневного состояния духа писавшего владыки?
Поднимались, впрочем, напрасно: мертвые, коротенькие, круглые буквы, более похожие на точки, походили как две капли воды на обыкновенный почерк всех учившихся в семинариях, успевших переписать не одну сотню тетрадей, «из расчета, при дороговизне и недостатке бумаги», мелким бисерным почерком. Все нашли сходство архиерейского почерка со своим, исключая Корнилия, у которого старческие руки давно обмозолились и заскорузли при сохе и на косе и не совсем повиновались ему по старости лет, лежавших на его плечах шестым десятком.
– Благоволите же, святые отцы, преподать свои суждения и мнения, – заторопился непоседливый благочинный, когда все опять разместились.
– Умозрительно или на основании опытных наблюдений? – сунулся было Евтихий, но был остановлен Корнилием, сумевшим обратить на себя внимание всех заявлением готовности говорить, выразившейся тем, что он откашлялся и оперся руками на круглые, полные колена и поднял голову.
– Не устоять нам в тайне нашей: все видят и знают, что приходы нашего благочиния рассеяны в самом ядре раскольничьих злоучений. Не скроем и того, что плевелы его растут и опутывают невежественные умы, как сетями, уловляя…
На этом месте, отвыкший говорить по-ученому, Корнилий замялся было, и Евтихий, заметив слабое место, всполохнулся всем телом, чтобы кинуться в атаку, но старик нашелся и опять опередил:
– От церкви Божией стал народ отбежен, и храмы стоят впусте: молись ты о мире всем, а о своей веси хоть и не упоминай.
Легкая улыбка, пробежавшая по лицу Корнилия, передалась и всем другим и окончательно победила и угомонила Евтихия.
Улыбка поощрила докладчика.
– Право, святые отцы, гляжу я когда в окно, и идут мимо бабы, согрешу, подумаю: коли нет, мол, тут апостола, грядущего на проповедь, так уже два попа, наверное, есть, а третий – уставщица. Месит, мол, она тесто-то для хлебов, а сама сердится и думает: постой-де, косой черт, ты меня уловил на сугобой аллилуйи, а я вот, когда опять собрание будет, загну тебе вопрос о пятницах: отчего, мол, избавлен будеши, аще постишься пред Косьмой и Демьяном, бессребрениках Господних. Право, ей-ей!
Батюшки вслух засмеялись.
– Слепой слепого водит, а плевелы лжеучений растут. Развелось этих наставников такое множество, что я вот в храме-то Божием, кроме своей просвиренки, никого уже и не вижу. Да и у других то же самое! Этого всего не скроешь хоть бы и пред лицом самого владыки: как устоим прямо стрегущего безгласны?
– Не укоризненно ли будет извещать о том владыку письменно. Не умолчать ли? – подал мнение благочинный.
– Зачем? Не умолим никогда, а по тропарю этому скажем: кто же нас избавит от стольких бед, кто же и сохранит? Вот, вопросите отца Разумника, у него-де весь приход православный. Отец Разумник, много ли нынче исповедовал-то?
– Человек с двадцать было, – пробасил Разумник и тряхнул головой.
– А ко святому причащению сколько из них удостоил?
– Да двое пришло, и то бабы.
– Вот каково счастье его и в православном приходе! Как у тебя они крестятся-то?
– Теперь все стали креститься полной ладонью, раскольничьим крестом, и те, что года три назад моли-вались нашим.
– Ну, теперь я от себя скажу. Прислушайтесь-ко, святые отцы, к делу нашему слова мои будут пригодны. У меня в приходе богач-от заводчик наш Разграбленой пропал.
Вопросительные, недоумевающие взгляды слушателей обратились к рассказчику.
– Пропал он в одну ночь и семью покинул (а в семье 8 душ, и все – отроки). Кланялась жена со свекровью и его благородию, господину нашему становому приставу. Искал он – не нашел. Кручинилась и богатым, и сильным мира нашего: скорбели все, разыскивали, но и они не обрели. Год истек – нет Ивана Семеныча. И на лес подумывали – не заблудился ли? И на реку подозрение клали – не утонул ли? Пришло на свекровь, на почтенную старицу, наитие: сем-ко обращусь с прошением к Тихонычу Конокрадову. Силен он у нас, больше губернатора в нем силы…
– Филипповского согласия! – заметил кто-то.
– Говорят, архиерейство ему из-за границы предлагали, да не в том его могущество: у него на заводах сот пять народу живет. Поехал он по всем заводам, собрал рабочих, топнул да крикнул. Если, говорит, Разграбленого Ивана Семеныча вы мне не представите, кто из вас знает про то, я, говорит, на целой месяц по всем заводам работы приостановлю и расчета никому не дам. Знаю, говорит, что есть промеж вас такие, что придерживаются этой сопелковской пакости. Чтобы, говорит, Иван Семеныч, жив или мертв, в свою семью предоставлен был завтра. Наутро в возочке крытом (и окошечки рогожкой затянули) представили беглеца живого: Иван Семеныч, да не тот. Одичалый, как вепрь, и грозный: дня не прожил – все разбивает, детей и жену колотит и на свекровь посягнул. И было последнее горше первых. Лучше бы-де его в лесу-то так и оставить совсем.
Рассказ опять подживил слушателей вызванным им искренним смехом.
Белая, сытая попадья обносила гостей чаем, кланялась и упрашивала не церемониться – кушать. На столе на множестве тарелочек разложена была разнообразная снедь: орехи и круглые сухие прянички с оттиснутым груздочком; были и битые пряники, и мелконькие валдайские баранки, нетленные и несокрушимые, и сотовый мед, которым кланялась матушке благочинной другая попадья, и варенье малиновое из отборной ягоды, также поклонного приноса от сердобольной прохожанки. Между сладким довольно и горького с солеными принадлежностями. И тут все больше поклонное, дареное, начиная с пенника и кабацкой настойки и наливок до соленых груздей и рыжиков.
Рыжики в тех местах приобрели громкую славу, и потому благочинному надо было гостей удивлять: выставлены были отборные маленькие, отваренные в уксусе, и кадочные из-под пресса, столь улежалые, что хрустели на зубах и щипали язык. Попадья гостей ждала, а потому озаботилась и рыбником с семушкой, и жареной рыбкой – лещом. И жареное коровье вымя заняло на столе свое неизбежное место рядом с огурцами, круто заправленными чесноком и очень твердыми и холодными. Довольно было и сдобного, и пряженого.
Все это поставлено было на один стол, и все это пилось и елось вместе: пили перед чаем и за чаем; поразвеселились, однако вовремя спохватились.
– Не пора ли уже послать за дьяконом-то?
Послали за дьяконом.
Благочинный достал бумаги, чернильницу с заплесневелыми чернилами и скоробленным лебединым пером: надо отбирать сведения и писать ответ в консисторию и ко владыке.
Пришедший дьякон обошел всех отцов: у всех перецеловал руки и остановился у двери с покорным видом, с преклоненной головой, проникнутый скромной ролью секретаря съезда. Благочинный поподчевал водочкой, дьякон поломался немного и выпил без закуски.
Отец Корнилий приласкал и пошутил:
– Ну как твои пчелки, дьякон?
– Нынче, ваше благословение, хорошо роились, сильно: лето светлое, произрастение злаков преобильное…
– Ну да ведь ты на пчелу слова такие знаешь…
– А молитвенные слова, ваше благословение, знаю.
– Нет, вон мне про тебя одна ваша баба рассказывала, что такие-де молитвы читаешь, что она от страха и трепета едва на ногах устояла.
Дьякон отвечал подначальным хихиканьем и маханием рукой. Взгляд его говорил: «Экой добрый пастырь, экой добродетельный: все шутит, нами не брезгует. Вот бы кого на благочиние-то, а не нашего змия – василиска и аспида».
– Ну-ка, дьякон, садись – пиши! – говорил этот змий-василиск обычным, несколько грубым и повелительным тоном.
Стали отбирать мнения.
Дьякон писал: «По харахтеру своему раскольники разнятся между собой в вероучении по двум толкам: сектанты-филипповцы и сектанты-странники. Из последних не все находятся в странствовании, а бо́льшая часть их, в силу своего учения, занимаются пристанодержательством скрытников».
Дьякон вытащил из-под полы обломанный ножичек, приладил на ноготок левой руки расщеп перышка, подвел к свету, скосил левый глаз, отрезал и подточил.
Этим воспользовался Евтихий:
– Я бы полагал тут присоединить догматическое положение: все раскольники – беспоповщинской секты, то есть законного священства не приемлют, равно как и христианские браки отметают. Яко несть во устех их истины, сердце их суетно, гроб отверст гортань их, языки своими льщаху.
Все согласились, и дьякон приписал.
– Теперь, во исполнение консисторского указа, упомянуть о влиянии их, – предложил благочинный.
– Ваше мнение, отец благочинный?
– Раскол здесь отличается фанатизмом, все преданные ему грубы, чрезмерно горды и угрюмы по виду.
– В Грудинке на базар хоть не показывайся – огорчают, – вставил Корнилий, – малые ребята начали ржать и сзади бегать.
Благочинный сильно тряхнул волосами и, сердито расправляя плечи, диктовал: «Такой характер (писал за ним дальше дьякон) воспитала в них филипповская секта, которой они издавна преданы и упорно держатся».