– Полагал бы добавить, – перебил Евтихий. – Влияние раскольников на православных сильно и выражается главным образом: первое – в отклонении всех родителей от обучения грамоте детей в церковно-приходских школах; второе…
– Садитесь-ко, отец Евтихий, к дьякону-то поближе: ему будет вразумительнее. Пиши-ко, дьякон, не торопись, не наври. Выпей-ко для вразумления-то! – благословлял отец благочинный.
Дьякон высморкался в пол, выпил и опять писал: «Второе – в укреплении прихожан в том лжеучении, что нет нужды в церкви. В грехах не нужно каяться перед священником, а надо каяться перед единым только Господом, каковое лжеучение, кроме того, что, отлучая нерадивых прихожан от исповеди и Св. Тайн причастия, и совращает в раскол, но и составляет главную причину различных в приходах пороков».
– Что достигается положением этим? – вмешался Корнилий.
– По пророку Давиду: «Суди им, Боже, да отпадут от мыслей своих, по множеству нечестия их изрини я, яко преогорчиша тя, Господи!» – воздохнул Евтихий.
– Пократче бы записать-то надо, – возразил Корнилий, – да и вопрос столь многозначителен, что не излишне бы было собрать мнения. По ним гражданское начальство действовать будет и может впасть в заблуждение. Я так вот как написал про себя дома; прошу прислушать: «Отношения к местным властям гражданским – хладнокровные…»
Не то, кажется, слово-то, ну да отец Евтихий пособит! «…Хладнокровные с опасением и малодоверчивые, почему они и стараются избегать обращения и собеседования с нами, считая по своей секте как бы грехом правильное со властями отношение. Отношение православных людей к раскольникам вообще почтительные и уважительные, так как люди в раскол поступают большей частью в старости и, поступив, показывают вид степенный, оберегаясь и в словах, и поступках очернить себя, то простой народ и почитает их на особенном счету на пути как бы спасительском, по подобию пустынников и нередко слушает их со вниманием».
И это писал дьякон. Наклонив голову под стол, он зарядил нос табачной понюшкой.
– Всякой злак на службу человеком, – торопливо сказал Евтихий, словно икнул.
– Вы как, отец Разумник, об этих положениях полагаете?
– Раскольники мои к местным властям непочтительны, наипаче бегуны, а православный народ к раскольникам снисходителен.
– А дух раскольнический?
– Дух раскольнический на простой православный народ презрительный, – пробасил Разумник.
Это решили не вписывать, на чем и Разумник не настаивал.
Дьякон так и просидел, навострив ухо с заложенным за него пером.
– А впрочем, православного в дом на ночь не примут и пищу не дадут, – заметил Корнилий, оглядываясь на Агафоника.
– А вы, отец Агафоник, какого мнения?
– Своего. Пожалуй, спишите – вот моя нотатка!
Он вынул бумажку из-за пазухи.
Дьякон списал следующее: «Отношение к местным властям и православному населению не враждебно и не отчужденно, а подобострастно и приблизительно для своих целей, равно и отношение к православным раскольникам близко и уважительно, и потому совращение первых последними в раскольнические заблуждения очень легко и удобно».
– Теперь бы уже место и время и умозаключению, – председательствовал благочинный, – попадья поторапливает. У ней в печи все вскипело и поспело.
– К уменьшению раскола могло бы способствовать распространение грамотности.
Все единогласно согласились и записали.
– О содействии гражданской власти следовало бы упомянуть.
– Мзду емлющей и греховная творящей, – заметил с самодовольной улыбкой благочинный. – Благоволите упомянуть!
– У нашего Кирилыча, – добавил Корнилий, – недремлющее око. Под великие праздники ходит да высматривает: не тайнодействуют ли? А впрочем, спаси Бог, иносказательно о том упомянем.
Упомянули с прибавкой: «К прекращению тайных собраний раскольников и отправления богослужения».
– Богослужение ли? Прилично ли великое слово к бабьим-то бредням?
Поспорили. Евтихий в диспуте слово отбил, и дьякон его записал даже с чернильными брызгами.
И опять писал он: «Равно и требоисправления расколоучителями».
– Вот и согласно с истиной! – прищелкнув языком, заметил Корнилий. – И владыка не возгнушается: «требоисправления» – тонкое слово и вразумительное. Причеркни-ко, дьякон: «А также принуждение к исполнению христианских обязанностей тех прихожан, кои принадлежат церкви».
– Не ищут истины и не хотят слышать о ней, – заметил Евтихий.
– И это хорошо приписать.
– По заповеди Христовой, не имеют христианской любви ко всем и каждому, а только к самим себе.
– Строчи, дьякон!
Дьякон опять распахнул полу и, достав берестяную тавлинку, понюхал табачку.
– Какой потребляешь-то? – послышался голос Корнилия.
– У этапного солдата покупаю – не знаю, ваше благословение.
– Костромской лучше – хлеще забирает. Он – зеленый. Я тот предпочитаю, протодьяконской-то.
Отец Корнилий нюхнул. Закашлявшись, он продолжал:
– Вот и о треклятом-то зелье этом нельзя ли упомянуть в дополнение – все бы в кучу. Не любят они его, как бесы ладану.
– Я о родителях желал упомянуть.
– Упомянем, да и к аминю поскорей. У меня уж что-то голова заболела, – шутливо заметил Корнилий.
– Складывайте-ка, отец Агафоник, что желаете присообщить о родителях.
– Дух раскола преемственно переходит от родителей к детям.
– Неопровержимы слова ваши. Яко же слышахом, тако же и видехом – по Давиду. Мотай, дьякон, на ус! А отчего так?
– Вследствие невежества и неразвитости людей, по сильному подражанию предкам.
На этом месте Евтихию опять удалось завязать спор, подержаться на высоте книжных знаний перед другими и опять ниспуститься победителем.
Однако благочинный, лукаво улыбаясь и оговорившись, что говорит не для дьяконского писанья, не спустил Евтихию:
– Отцы святые, замечу нечто. Одного я увещевал; с ним по три дня мы сходились, на четвертый сказал он мне: «Все это я знаю давно, все это вижу. Да спрошу вас, батюшка: если бы вы когда сами убедились, что вера ваша не права, согласились бы ее переменить? Я родился в расколе, воспитан в нем, родители меня благословили остаться в вере предков». Сколь пропитан сознанием! А молодой человек довольно умный, начитан и богатый.
Среди общего молчания и после общих вздохов благочинный диктовал:
– Характер его – держаться старых обрядов, а не доверять учению церкви.
– Хорошо бы тут про Антихриста теперь упомянуть, – улыбаясь, пробасил Разумник.
– А ты сам вот и скажи, как надо.
Разумник застыдился и промолчал. Его выручил Корнилий:
– Повремените мало. Это, впрочем, не ради дьякона. Скажу об Антихристе. Кончили в городе работу беличью. У рабочих самовар – первое утешение, и без чайного пития не шьется, не порется. Артельный самовар в мастерской остался: взять бы его хозяевам да и спрятать. А хозяева-то оба по филипповскому согласу живут: два брата и на два дома. Самовар – ни один в дом свой не приемлет. Хотели даже выкинуть: поняли самовар за Антихриста (один брат так его и называл). Не пожелали допустить, чтобы царствовали у них вдруг оба Антихриста – духовный и чувственный. Хотели довольствоваться одним, однако отдумали: ребята-то опять-де воротятся белку кроить. Поэтому-то чувственный медный «Антихрист» и остался у них царствовать вместе с духовным, кажется, навсегда.
– Вот теперь вы, отец Евтихий, благоволите о духовном сказать.
Евтихий диктовал:
– По лжеучению филипповщины, которым все они пропитаны, смотрят на всякую власть и на православное население как на слуг Антихристова царствия, каковых всех неминуемая участь, по убеждению их, вечная погибель.
– Вот тут «аминь»-то как раз приличествует, сам выскочил. Теперь вопросим мнения матушки Евпраксии.
– Пожалуйте-тко! – откуда ни взялся ее мягкий голос и мягкие белые руки, шевелившие тарелками и ложками.
– Вот, отцы, и предлагаемое!
– Однако о бегунах-то ничего и не выразили, – заметил Корнилий, подбирая правый рукав рясы, чтобы налить настойки и не уронить спопутных рюмок.
– Ну, да надо так говорить! – заметил Агафоник, следя глазами за матушкой, разливавшей горячую лапшу, которая визгливо шипела по щелям и ямочкам надтреснутых и подержанных тарелок.
– Раскольничий дух над православным преобладает.
– А ослабевает ли?
– Но действие этого духа еще глубоко таится. Уловлять народ удобно. Без затруднений учители скрытников достигают своих целей.
– Выдь-ко, дьякон, припиши! – обратился благочинный к послушному секретарю, смиренно сидевшему на кончике стула и на самом краю стола.
– Про странников я бы полагал… – начал было Агафоник, но Евтихий быстро и внезапно перебил:
– Не полагайте – надо изложить всю истину.
– Что касается до… – стал было продолжать диктовать Агафоник, но Евтихий не уступал:
– Не «касается», зачем, касается? Вот позвольте!
– Как?
– Умолчите, батюшко!
– Не приличествовало бы мне перед юным возрастом… – возвышая голос, продолжал было Агафоник, но удержан был благочинным, на этот раз буквально исполнившим свою обязанность, предложив Евтихию выразить то письменно, что хотел словесно.
Дьякон потом записал нижеследующее: «Самые состоятельные, а следовательно, и самые влиятельные жители приходов, частию по корыстным видам, а частию по сочувствию к странничеству, сделались пристанодержателями бродяг-странников и через то открыли широкое поле для распространения в приходах учения страннической секты».
Решив по возвращении в дом собрать цифровые сведения о количестве «находящихся в безвестном сходе», гости благочинного с большим усердием принялись за трапезу.
– В сети сей, юже скрыша, увязе нога их, – добавил ученый Евтихий уже для себя, а не для дьякона и тем порешил вопрос и окончил разговор.
За обедом разговаривали уже о житейских интересах: про консисторского секретаря, державшего в руках уже третьего владыку. Вспоминали случаи находчивых прицепок для немилостивых поборов протодьякона. Вспоминали изречения и замечания самого владыки во время объездов им епархии, поговорили о губернских соборных протоиереях и о самом старейшем и находчивом острослове, не уступавшем ни в чем невзлюбившему его нынешнему архипастырю.